Криминологическая наука долгое время фокусировалась преимущественно на анализе мужской преступности, отражая утвердившееся в обществе представление о мужчинах как о главных «действующих лицах» криминальной сферы. Однако такое одностороннее рассмотрение упускает из виду значительную и не менее важную роль женщин в процессе воспроизводства преступности, причём не только «традиционной» общеуголовной, но и её наиболее опасных видов – таких, как профессиональная, что определяет новизну исследования.
Цель представленного исследования – анализ состояния, тенденций развития женской профессиональной преступности в России в контексте трансформации общества и государства в исторических реалиях прошлого и современности для определения гендерных особенностей эволюции рассматриваемого вида преступности.
Объект исследования – феномен женской профессиональной преступности в российском государстве в исторической ретроспективе и современности.
С момента появления в отечественном преступном мире «профессионала» как представителя криминальной среды «нового типа», способного быстро адаптироваться к происходящим в обществе и государстве изменениям с целью получения постоянного и значительного заработка от совершения преступлений корыстной и корыстно-насильственной направленности, воспринимаемых им самим как образ жизни, женский пол также стал активно «осваивать» профессиональное криминальное «пространство», хотя и выполняя разные функции на разных этапах трансформации системы криминальных отношений.
В дореволюционный период в России, по справедливому замечанию Т. С. Кононыхиной, органы государственной власти имели дихотомический взгляд на природу женщины. С одной стороны, она выступала лицом, зависимым от мужа и, в соответствии с этим, подчиняющимся интересам мужчины (ввиду действия канонического права, утверждающего патриархальные взгляды на систему взаимоотношений в обществе), вследствие чего как самостоятельный субъект правоотношений, в том числе субъект преступления, не рассматривалась. С другой стороны, женщина всё же являлась самостоятельным субъектом, однако только в том случае, если речь шла о посягательстве на нравственные и семейные устои. В результате женский пол отождествлялся чаще всего с «категорией» жертвы преступления или же с субъектом преступления, но преимущественно по уголовным делам, связанным с посягательствами на нравственность, семейные устои [7, с. 159–171]. Так, женщины дореволюционного периода, не имея «статуса» полноправных участниц практически любого рода общественных отношений, в том числе уголовных правоотношений, ввиду доминирующего патриархально уклада в социуме, не получили такого «статуса» и в среде профессионального криминалитета. Однако, как указывалось ранее, это не препятствовало мужчинам привлекать женщин к выполнению вспомогательных функций при совершении первыми преступлений на профессиональной основе.
В качестве примера приведём материалы дела одного из самых известных профессиональных преступников России XVIII в. – Ваньки Каина. Согласно утверждениям исследователя Е. В. Акельева, Ванька Каин длительное время руководил одной из столичных воровских «шаек», занимающихся на профессиональной основе карманными кражами. Учёный указывает, что члены этой «шайки» воровали из карманов не только деньги, но и платки, часы, ножи и многие другие вещи, представляющие материальную ценность. Также автор отмечает, что места совершения карманных краж между преступниками были «поделены», поскольку присутствие в одном пространстве большого числа карманников было не только невыгодным для них, но и опасным занятием с точки зрения возможности разоблачения. В одну преступную «шайку» карманников входило, как правило, от 2 до 5 человек. При этом особо примечательно, что организованы они были нередко по половозрастному принципу. Брали в такие «шайки» и женщин, которые, согласно материалам дела Ваньки Каина, совершали кражи в отношении незащищённых слоёв населения. Так, чаще всего женщины по наставлению мужчин-профессионалов обворовывали карманы женщин или малолетних. Однако действовали они, как правило, под присмотром «старших» и «опытных коллег» – представителей мужского пола, более сведущих в сфере профессионального промысла карманников. Кроме того, женщины нередко выполняли конспиративные функции, например, создавали в толпе суматоху для того, чтобы профессиональные карманники-мужчины могли беспрепятственно совершить кражу, или же предупреждали об опасности в случае необходимости во избежание раскрытия преступника [1, с. 161–167].
Между тем, среди женщин-преступниц дореволюционного периода в России также сформировался свойственный ввиду объективных обстоятельств исключительно женскому полу профессиональный преступный промысел, а именно – профессиональная проституция. Ещё в Судебнике Фёдора Ивановича 1589 г. содержится интересное положение о женщинах, занимавшихся колдовством и проституцией: «… за бесчестия 2 деньги против их промыслов …» [13, с. 184–207; 12, с. 38–42]. Суть указанной нормы состоит в следующем: за напрасное оскорбление данных лиц необходимо было выплатить им своеобразную компенсацию. При этом с криминологической точки зрения примечателен тот факт, что законодатель косвенно в данной норме подтверждает присутствие в обществе такого негативного явления как проституция, причём реализуемой на постоянной (профессиональной) основе (в виде промысла – «… против их промыслов …»).
Однако наиболее интенсивное развитие указанное «ремесло» в России получило с XVIII в. Это было связано, в первую очередь, с так называемой «вестернизацией» страны, которая привнесла не только положительные изменения, но и ряд отрицательных тенденций развития общества. Петровские реформы, в частности военная, нарушив привычный уклад жизни, косвенно способствовали распространению проституции. Ввиду того, что мужчин забирали на службу в армию на продолжительный срок, а женщин практически не брали на работу, последние очень часто оставались без средств к существованию, в результате чего многие представительницы женского пола начинали «зарабатывать» своим телом. Кроме того, именно в Петровское время в страну стали активно приезжать иностранцы, торговцы, солдаты и другие, которые вдали от своей Родины и семьи стремились вести привычный для них образ жизни, в том числе получая за денежное вознаграждение сексуальные услуги. Вследствие этого в XVIII в. в России появляются первые публичные дома. Особо примечательно при этом, что проституция как разновидность профессионального преступного промысла преследовалась по закону. Так, например, в «Уставе благочиния» 1782 г. закреплялось: «Буде кто непотребством своим или иного делает ремесло, от оного имеет пропитание: то за таковое постыдное ремесло отослать его в смирительный дом на полгода» (п. 3, ст. 263)[1].
Тем не менее, начиная с XIX века в России проституцию перестают оценивать как криминальный промысел, поскольку последний официальный запрет на занятие проституцией был утверждён Сводом законов Российской империи 1832 г. И уже 29 мая 1844 г. циркуляром МВД России в стране были утверждены «Правила для содержательниц домов терпимости», где устанавливалась возможность легального содержания борделя по разрешению полиции [5, с. 74–77]. В результате к середине 1860-х гг. в Санкт-Петербурге функционировало около 150 легальных публичных домов [11, с. 53–55]. В связи с этим проституция как профессиональное преступное «ремесло», характеризующее криминальный «облик» женской профессиональной преступности дореволюционной России, после её легализации фактически перестала существовать.
Между тем, во второй половине XIX в. в Российской империи существенно усилилась динамика процессов, связанных с феминизацией общественного пространства, что выражалось в росте гендерной мобильности и расширении сфер социальной активности женщин. Ключевым направлением стало институциональное закрепление доступа к образованию. Появление женских гимназий, педагогических курсов и высших женских курсов создало предпосылки для постепенной трансформации традиционных гендерных практик. Наряду с образовательной сферой происходила активизация участия женщин в общественных инициативах, включая благотворительные общества, кружки самообразования и профессиональные объединения. В целом феминизационное движение, начавшееся в рассматриваемый период, можно рассматривать как элемент широкой социальной модернизации, сопряжённой с процессами социальной мобилизации и постепенным смещением доминирующих гендерных ролей в сторону большей включенности женщин в интеллектуальную и профессиональную жизнь общества.
В связи с этим отметим, что именно во второй половине XIX в. не только в «мужском» профессиональном криминальном мире России, но и «женском» появляются первые «знаменитости», претендующие на «звание» преступника-профессионала. В качестве примера укажем на криминальное «ремесло» Софьи Ивановны Блювштейн, более известной как Сонька-Золотая ручка. На «профессионализм» этой преступницы указывает множество факторов. Несмотря на то, что её личность буквально окутана легендами, в некоторых криминологических исследованиях отдельные факты красноречиво свидетельствуют о высоком профессионализме данной преступницы. Так, Сонька-Золотая ручка в основном специализировалась на хищениях из ювелирных салонов (что отразилось в ее кличке), используя при этом всевозможные способы обмана, артистические таланты, т. е. демонстрируя свою преступную квалификацию. При этом преступница пользовалась обширными криминальными связями. Например, в Тифлисе для того, чтобы обворовать ювелирный салон, Сонька использовала сообщницу, а иногда для своих махинаций (для вселения доверия) брала «напрокат» грудных детей, сдавала свои драгоценности лицам, которые занимались перепродажей краденного и т. п. Как справедливо отмечает И. М. Мацкевич в труде «Мифы преступного мира»: «На совести знаменитой преступницы были десятки масштабных преступлений, отличающихся тщательной подготовкой и хитроумными комбинациями» [9, с. 33–90]. Всё это в совокупности указывает на наличие криминального профессионализма в действиях «Софьи Ивановны», а также на заметную феминизацию профессиональной преступности в России во второй половине XIX – начале XX в.
В целом же в дореволюционный период женщины-преступницы чаще выполняли вспомогательные функции, совершая на профессиональной основе преступления, и так же, как и в традиционной законопослушной жизни, занимали низшее положение в криминальной «иерархии». Единственным исключительно самостоятельный преступным промыслом для женщин была проституция, имевшая до её легализации признаки профессиональной преступной деятельности, выражаемые в постоянстве такой деятельности, её восприятии как основного источника дохода, наличии специализации. Однако начиная со второй половины XIX в. феминистские настроения, постепенно укоренявшиеся в российском обществе под воздействием общемировых тенденций развития общественной мысли, обусловили трансформацию системы социальных взаимодействий, затронувшую не только общесоциальные структуры, но и криминальную сферу, в результате чего впервые в истории отечественной профессиональной преступности женщины – пусть и эпизодически – начали занимать лидирующие позиции в среде высшего криминалитета.
В советский период женщины также занимались преступным промыслом на профессиональной основе. Однако их положение в криминальном мире с заметным расширением прав и свобод женщин в новом социокультурном, экономическом и правовом пространстве, базирующемся на социалистических устоях и повлекшем общее укрепление социального статуса представительниц женского пола в государстве и обществе, несколько изменилось.
Отметим, что формирование женской профессиональной преступности в СССР происходило на фоне масштабных социальных трансформаций. Революционные события 1917 г. и последующая Гражданская война привели к разрушению традиционных форм быта и семейных связей. Многие женщины оказались лишены поддержки и средств к существованию. Последующие индустриализация и коллективизация создали новые социальные разломы, особенно среди сельского населения, где женщины так же, как и мужчины, нередко становились жертвами раскулачивания или вынужденной миграции. Послевоенный период, в свою очередь, усилил криминогенную ситуацию: дефицит, разруха и широкое развитие теневой экономики способствовали росту нелегальной торговли, хищений и мошенничества, в которых женщины играли значимую роль.
В первую очередь, укажем, что в советский период женщины продолжили выполнять вспомогательные функции в профессиональных криминальных «объединениях». По справедливому утверждению Ю. М. Антоняна, женщины в это время нередко входили в преступные организации «типа мафии». Чаще всего им давали отдельные поручения, например, оформить на себя краденую машину или сбыть похищенное, поскольку именно представительницы женского пола меньше всего привлекали внимание сотрудников правоохранительных органов. В результате за счёт выполнения подобных «мелких» поручений женщины-преступницы «надёжно встраивались» в криминальные «схемы», реализуемые «мужчинами-профессионалами» [2, с. 79].
Также обозначим, что для данного периода в целом характерно постепенное увеличение охвата женского пола профессиональной преступной деятельностью. Так, согласно официальной статистике, в советское время при небольшом количестве судимостей доля мужчин значительно превышала долю женщин, но в группах с большим количеством судимостей их удельные веса выравнивались, а при девяти и больше судимостях доля женщин-рецидивисток даже превышала долю мужчин [2, с. 102].
Статистические сведения по отдельным видам преступлений, которые традиционно предполагают высокий уровень применения криминального профессионализма при их совершении, также указывают на заметную феминизацию профессиональной преступной деятельности в советское время. Так, например, среди краж (одной из наиболее «высоко профессионализированных» разновидностей преступной деятельности) удельный вес специального рецидива в отдельные периоды достигал у воров-женщин – 32,5 %, а у мужчин – 41 % [4], что прямо свидетельствует об активной «профессионализации» не только мужского «преступного сообщества», но и женского.
Несмотря на то, что институциональные нормы криминальной субкультуры в СССР исключали возможность присвоения женщинам формального статуса «вора в законе» (наиболее уважаемого в среде криминалитета профессионального преступника), источники фиксируют отдельные случаи, когда представительницы женского пола достигали сопоставимого «ворам» уровня авторитета в преступной среде. Наиболее известным примером является фигура Аглаи Демидовой, в массовом сознании закрепившейся как «воровка в законе». Ей приписывается значительное влияние на распределение сфер преступного контроля и участие в урегулировании внутригрупповых конфликтов. Однако научная критика подчёркивает, что факты её официальной «коронации» не находят подтверждения в архивных документах, что позволяет рассматривать данный образ скорее как элемент криминальной мифологии, чем достоверную историческую реальность. Хотя справедливости ради необходимо отметить, что Аглая Демидова действительно являлась профессиональной преступницей (воровкой), которая неоднократно отбывала наказания в виде лишения свободы и имела значительный авторитет даже в среде «воров в законе»[2].
Феномен «женских криминальных авторитетов» в СССР следует трактовать не как юридическую категорию, а как социокультурный конструкт, отражающий трансформацию гендерных практик внутри криминальной субкультуры и механизмов её символического воспроизводства. Отдельные примеры криминальных биографий женщин-преступниц свидетельствуют о том, что присутствие женского пола в преступной иерархии, хотя и оставалось эпизодическим, но приобретало устойчивое значение в нарративе криминального фольклора и в массовых репрезентациях, что также свидетельствует о дальнейшей криминальной «профессионализации» женской преступной среды в исследуемый период.
Таким образом, женская профессиональная преступность в СССР предстает не как маргинальное отклонение, а как репрезентативный феномен, детерминированный комплексом социокультурных, экономических факторов. Она явилась своеобразным отражением структурных трансформаций советского общества, где официально декларируемое равенство полов и «мобилизация» женщин в сферу труда и общественной жизни сочетались с экономикой хронического дефицита, ограниченностью социальных лифтов и противоречиями идеологической политики. В этих условиях криминальная деятельность женщин приобрела характер адаптивной стратегии, предполагающей высокий уровень развития криминального профессионализма и интеграцию женщин в специфические формы преступной деятельности.
В современности тенденция феминизации профессиональной преступности как общественно опасного явления с новыми системами взаимоотношений внутри структуры высшего криминалитета, определяемыми иными социокультурными, экономическими и политическими условиями, сохраняется. Так, согласно данным эмпирических исследований, в структуре женской преступности современной России доля рецидива увеличивается ежегодно в среднем на 1,8 %, постпенитенциарного рецидива – на 1,7 %, а число женщин, осужденных 3 и более раз к лишению свободы, – примерно на 4,5 % [6, с. 3]. Всё это косвенным образом свидетельствует об устойчивости и систематичности преступной деятельности представительниц женского пола, а значит, и указывает на обладание ими криминальной специализацией и растущей с каждым новым совершаемым преступлением криминальной квалификацией. Кроме того, отмечается высокая доля специального рецидива как наиболее близкого к профессиональной преступной деятельности понятия. Среди женщин, согласно отдельным статистическим сведениям, он достигает 65 %, что также подтверждает выдвинутый тезис [3, с. 75–86].
Интересен современный «портрет» профессиональной преступницы. Ю. Д. Кумачёва выделяет следующие криминальные «профессии», распространённые среди представительниц женского пола в настоящее время: домушницы, сбытчицы накротиков, воровки и другие [8]. М. В. Карпушина в диссертации «Рецидивная преступность женщин, освободившихся из мест лишения свободы, и ее предупреждение», в дополнение также отмечает, что для женщин свойственна узкая криминальная специализация и подчёркивает, что почти половина преступлений такими рецидивистками совершаются именно в экономической сфере. Кроме того, исследователь справедливо указывает, что отличительной особенностью личности женщины-рецидивистки (наиболее близкой к профессиональным преступникам «категории») является невысокий интеллектуальный потенциал [6, с. 3–25]. Некоторые учёные также отмечают, что современные профессиональные преступницы часто используют сильное эмоциональное воздействие на жертву. По сравнению с мужчинами женщины при совершении преступлений, имеющих признаки криминального профессионализма, действуют более уверенно и тонко, даже хладнокровно, чаще совершают общественно опасные деяния в группе в качестве соучастниц, привлекаются к уголовной ответственности за совершение преступлений, не требующих использования грубой физической силы [10, с. 25].
Как видим, в настоящее время профессиональная преступница воплощает актуальные формы криминальной адаптации, где экономическая направленность, психологическое воздействие и групповая координация отражают динамику и особенности преступного поведения в современном мире.
Роль женщин в данной среде не ограничивается пассивной поддержкой профессиональных мужчин-преступников. Они обладали собственными «стратегиями и ресурсами», которые позволяют им играть активную и порой решающую роль при совершении преступлений. Кроме того, в современном мире в общем наблюдается усложнение структуры и методов ведения профессиональной преступной деятельности, что неизбежно влечет за собой и трансформацию ролей, которые женщины занимают в этих структурах. При этом в целом современная женская профессиональная преступность демонстрирует ещё более устойчивый характер.
Таким образом, анализ формирования и развития женской профессиональной преступности в России (от дореволюционного периода до современности) позволяет утверждать, что участие женщин в профессиональной криминальной деятельности по мере развития общества и государства приобретало всё более системный характер. Исторические условия – социально-экономические, политические трансформации, культурные и гендерные нормы – формировали особенности женской криминальной активности в разные эпохи.
В дореволюционный период женская профессиональная преступность в России носила преимущественно эпизодический характер, однако уже тогда наблюдались элементы профессионализации их деятельности, хотя активному вовлечению женщин в совершение преступлений на профессиональной основе устойчиво препятствовал сформировавшийся в российском патриархальном обществе стереотип о некой вспомогательной (несамостоятельной) роли женщин как в законопослушной, так и в преступной (в том числе профессиональной) деятельности. Между тем, активизация движения за феминизацию как в мире, так и в России привела к заметному сдвигу в выстраивании как социальных, так и криминальных отношений, вследствие чего в среде профессионального криминалитета лидирующие позиции стали занимать и представительницы женского пола.
В советский период комплекс социальных, экономических, политических и культурных трансформаций создал предпосылки для дальнейшего укрепления криминального профессионализма среди женщин. В условиях утверждения равенства полов и «мобилизации» женщин в сферу труда и общественной жизни представительницы женского пола не только адаптировались к новым социальным реалиям, но и укрепили свою роль в структуре профессионального преступного мира, демонстрируя большую активность в криминальной сфере, самостоятельность, узкую специализацию и способность к координации коллективных действий.
Современная профессиональная преступность среди женщин проявляется через самостоятельную деятельность, использование индивидуальных тактик и ресурсов, ориентацию на экономические цели, манипулятивное воздействие и коллективное взаимодействие. Усложнение организационных и методологических аспектов преступного поведения приводит к перераспределению ролей женщин в этих структурах, при этом отмечается высокая стабильность их криминальной активности.
В качестве вывода укажем, что выявленные особенности гендерной трансформации профессиональной преступности в разные исторические периоды подчеркивают значимость учета установленных характеристик для разработки специальных мер предупреждения данного вида преступности, направленных на снижение криминальной активности не только мужчин, но и женского «профессионального преступного сообщества».
