Введение
20-е годы текущего столетия без преувеличения можно назвать периодом расцвета разработки и принятия нормативных правовых актов, регулирующих общественные отношения, связанные с искусственным интеллектом.
Первым в мире комплексным нормативным правовым актом в этой сфере Закон ЕС об ИИ, поэтапно вступающий в силу с 1 августа 2024 года[1]. 4 июня 2025 г. в Японии вступил в силу «Закон о содействии исследованиям, разработкам и использованию технологий, связанных с ИИ»[2], 18 января 2026 г. – Закон Республики Казахстан «Об искусственном интеллекте»[3]; 22 января 2026 г. – Закон Южной Кореи об искусственном интеллекте (AI Basic Act, «Основополагающий закон о развитии искусственного интеллекта и о создании фундамента для доверия»)[4]; 1 марта 2026 г. – Закон Вьетнама об ИИ № 134/2025/QH15[5].
В информационном поле Российской Федерации присутствуют сведения о трех законопроектах, полные тексты двух из которых («О регулировании систем искусственного интеллекта в Российской Федерации»[6] и «О безопасном использовании систем искусственного интеллекта»[7]) относятся к 2025 г. и не размещены в свободном доступе и третий – проект 2026 г. «Об основах государственного регулирования сфер применения технологий искусственного интеллекта в Российской Федерации» – выложен на Федеральном портале проектов нормативных правовых актов[8]. Проект подготовлен Минцифры России, прошел стадию публичного обсуждения (18 марта 2026 г. – 15 апреля 2026 г.) и независимой антикоррупционной экспертизы (18 марта 2026 г. – 25 марта 2026 г.). С высокой долей вероятности именно проект Минцифры будет представлен в Государственную Думу для дальнейшего законодательного процесса, поэтому основной вектор внимания в нашей статье мы обращаем именно на проектируемые в нем положения.
В марте-апреле 2026 года Министерство цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации (далее также – Минцифры, Разработчик) вынесло на публичное обсуждение проект Федерального закона «Об основах государственного регулирования сфер применения технологий искусственного интеллекта в Российской Федерации». Целями будущего закона обозначены создание правовых условий для ускоренного развития и внедрения технологий ИИ, обеспечение безопасности личности, общества и государства, а также государственного технологического суверенитета. Это событие стало важным этапом формирования отечественной правовой архитектуры в области искусственного интеллекта (ИИ).
Настоящая статья представляет собой доктринальный анализ наиболее значимых правовых проблем, выявленных в ходе публичного обсуждения, и оценку промежуточных решений Разработчика[9]. Исследование базируется на сопоставлении первоначальной редакции законопроекта (по состоянию на 18 марта 2026 г.), анализе замечаний и предложений участников и официальных ответов Разработчика – Минцифры России. Методологическую основу составляют формально-юридический, сравнительно-правовой и телеологический методы.
Общая характеристика поступивших замечаний
Обсуждение вызвало беспрецедентный резонанс: поступило 428 комментариев от бизнес-ассоциаций, государственных корпораций, отраслевых союзов, профессиональных объединений, юридических бюро, индивидуальных предпринимателей, научных и экспертных организаций, некоммерческих организаций, граждан.
Характер замечаний варьировался от юридико-технических правок до принципиальной критики концептуальных основ законопроекта. В ходе общественного обсуждения наиболее часто высказывались замечания о чрезмерном делегировании полномочий Правительству (более 70 %), дефектам понятийного аппарата (65 %), декларативности ответственности и «презумпции виновности» (80 %), рисках технологической изоляции из‑за требований к «суверенным» моделям (60 %), а также о недостаточных гарантиях прав граждан (50 %). Значительная критика была направлена на реестр «доверенных моделей» как угрозу монополизации (45 %), правовую неопределённость в сфере интеллектуальной собственности (40 %), лазейки в маркировке синтезированного контента (45 %), отсутствие реального риск-ориентированного подхода (50 %) и экономические барьеры для малого и среднего бизнеса (30 %). Кроме того, фиксировались замечания об ограничении доступа к трансграничным ИИ-решениям, коррупциогенных факторах, отсутствии специального режима для образования, отсутствии экологических требований (порядка 20 %) и неучёте отраслевой специфики (20 %).
Первое концептуальное замечание к законопроекту касается его названия. В ходе публичного обсуждения проекта федерального закона «Об основах государственного регулирования сфер применения технологий искусственного интеллекта в Российской Федерации» неоднократно высказывалась критика несоответствия его наименования действительному содержанию. Участники экспертного сообщества указали, что законопроект регулирует не только «сферы применения», но и разработку, внедрение, эксплуатацию, а также правовой статус моделей, систем и сервисов искусственного интеллекта и отношения между субъектами. Отмечалось, что термин «технологии искусственного интеллекта» неоправданно сужает предмет регулирования, тогда как основное содержание посвящено более широкому кругу вопросов, включая права и обязанности разработчиков, операторов, владельцев и пользователей. В качестве альтернативы предлагались новые наименования, например: «Об основах государственного регулирования искусственного интеллекта в Российской Федерации» или «Об основах государственного регулирования в сфере искусственного интеллекта в Российской Федерации». Приведение названия в соответствие с реальным содержанием рассматривается как необходимая юридико-техническая мера, направленная на повышение правовой определённости и устранение коллизий при отсылках в иных нормативных актах.
Кроме того, выскажем собственное мнение о противоречии содержания текста законопроекта и его декларировании Разработчиком как «рамочного». Подразумевается, что данный закон должен стать своего рода ИИ-конституцией, положения которого должны быть учтены в отраслевом законодательстве. В ходе обсуждения высказывались предложения о необходимости закрепления тех или иных позиций в сфере образования, здравоохранения, судопроизводства, однако все они отвергались Разработчиком на том основании, что представленный ими законопроект носит «рамочный характер». Между тем, в законопроекте присутствует обширная группа норм, посвященных интеллектуальной собственности (ст. 13)[10], а также сфере продажи товаров и оказания услуг (ст. 9). С юридико-технической точки зрения в этому случае было бы логичнее назвать законопроект «Об основах государственного регулирования искусственного интеллекта в Российской Федерации и внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации».
Понятийный аппарат:
между определённостью и технологической нейтральностью
Статья 3 законопроекта содержит определения ключевых понятий. В ходе обсуждения критике подверглись как отсутствие технических критериев, так и введение оценочных категорий. Приведем примеры двух из них.
Определение искусственного интеллекта. Разработчик законопроекта воспроизвел в нем определение искусственного интеллекта из Национальной стратегии развития искусственного интеллекта на период до 2030 года, утвержденной указом Президента Российской Федерации от 10 октября 2019 г. № 490: «Искусственный интеллект – комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая самообучение и поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые с результатами интеллектуальной деятельности человека или превосходящие их».
Однако это определение, основанное на так называемом антропоморфном подходе, справедливо критикуется. Например, начальник Центра машинного обучения Военного инновационного технополиса «ЭРА» А. Привалов пишет: «Грудной младенец – это человек? Ответ – да! Каковы когнитивные функции грудного младенца? – полагаю, от «искусственного интеллекта» мы ждём чего-то большего», кроме того, «… кто будет определять, насколько результаты выполнения конкретных задач «комплексом технологических решений» сопоставимы с результатами интеллектуальной деятельности человека? – а если мнения авторитетных экспертов кардинально разойдутся?».
Основным контраргументом Разработчика является то, что эти понятия используются в соответствии с Национальной стратегией развития ИИ. Однако разве не повод при разработке закона не настаивать на незыблемости устоявшегося определения, а переосмыслить его?[11] Так, В. Б. Наумов излагает принципиально иной, на наш взгляд, вполне обоснованный подход: «Предлагается ввести так называемую “двуединую” (двухчастную) конструкцию, определяющую взаимосвязь между подходами, как в различных сферах жизнедеятельности понимается искусственный интеллект: искусственный интеллект – технология, обеспечивающая автоматизацию обработки и генерации информации, анализа данных, поиска и автономного принятия решений в различных областях деятельности, а также совокупность знаний и методов, содержащих теоретические и практические основы создания, функционирования, развития и регулирования таких технологий; система искусственного интеллекта – информационная система, созданная на основе искусственного интеллекта, способная обеспечивать имитацию принятия решений и (или) действий человека, включая создание за него информации вне зависимости от форм ее представления» [2, с. 12].
«Эксплуатация уязвимостей человека» в п. 4 ст. 3 исходной редакции законопроекта определялась как «использование особенностей физического лица или группы лиц (включая возрастные, психологические, когнитивные, социально-экономические, физические особенности, а также временные состояния) для целенаправленного воздействия на поведение, принятие решений или получение несанкционированного доступа к информации, причиняющего или способного причинить вред». Однако восприняв возражения о том, что эта формулировка может быть истолкована как «запрет многих персонализированных сервисов – от рекомендательных систем до психологического консультирования», Разработчик легко отказался от нее. Можно ли трактовать это как разрешение разрабатывать и использовать системы ИИ, которые причиняют или способны причинить вред – ведь ключевым критерием этого определения являлось именно указание на потенциальные или реальные последствия[12]? Безусловно прав В. А. Вайпан, полагающий необходимым в целях предотвращения рисков «… запретить создавать и использовать ИИ-технологии, основанные на манипулировании, дезинформации или обмане, а также эксплуатирующие слабости и уязвимости человека, связанные с его ограниченными возможностями, расовыми различиями, неудовлетворительным социально-экономическим положением и т. п.» [1, с. 9].
Отсутствие классификации по уровням риска
В отличие от EU AI Act, который делит ИИ-системы на четыре категории риска (неприемлемый, высокий, ограниченный, минимальный), российский законопроект не вводит такой классификации. Разработчик ограничился статьёй 5, предписывающей оценивать при принятии нормативных правовых актов «1) назначение технологий ИИ; 2) вероятность рисков причинения вреда (ущерба) и масштаб причиняемого ущерба в связи с применением технологий ИИ; 3) степень автономности систем ИИ; 4) степень влияния систем ИИ на принятие юридически значимых действий; 5) категорию обрабатываемой информации (общедоступная информация или информация ограниченного доступа или иная информация)».
С точки зрения юридической техники, это не классификация, а лишь перечень критериев. Отсутствие в самом законе заранее определённых категорий риска потенциально означает, что каждый отраслевой закон или подзаконный акт будет формировать свою классификацию и свои категории. Это создаёт неопределённость и не позволяет разработчикам заранее планировать свою деятельность.
Следует отметить, что предложения ряда участников (С. С. Бабаев, Д. О. Вострецов и др.) ввести прямое деление на уровни риска были отклонены. Разработчик мотивировал это тем, что в связи со спецификой различных отраслей единая классификация невозможна. Однако это возражение не является убедительным: EU AI Act с его единой классификацией применяется во всех государствах-членах, несмотря на отраслевое разнообразие. Полагаем, что отказ от классификации – это упущенная возможность имплементировать лучшие мировые практики.
Технологический суверенитет или самоизоляция?
Статья 7 законопроекта, посвящённая суверенным и национальным большим фундаментальным моделям ИИ, изначально содержала жёсткие требования локализации: все стадии разработки, обучения и эксплуатации – на территории РФ; все участники – граждане РФ и российские юридические лица; обучение – только с использованием наборов данных, формирование которых осуществляется на территории РФ гражданами РФ и российскими юридическими лицами. Дополнительно давалось узкое определение российского юридического лица[13].
Такая конструкция вызвала шквал критики как с практической, так и с принципиальной точки зрения. Во-первых, она не учитывает глобальный характер ИИ-разработки: использование открытых фреймворков (PyTorch, TensorFlow), международных библиотек и предобученных моделей (LLaMA, Mistral) стало стандартом индустрии. Требование полной локализации делает создание суверенных моделей либо невозможным, либо чрезвычайно затратным. Во-вторых, как отметил Т. И. Валеев, такая норма противоречила бы заявленным в других статьях целям международного сотрудничества (статьи 15–16 первоначальной редакции). В-третьих, возникал риск дискриминации открытой науки и open-source[14].
Разработчик доработал статью 7: исключено требование о необходимости обучения суверенных больших фундаментальных моделей ИИ и национальных больших фундаментальных моделей ИИ на всех стадиях на территории России, а также обучения исключительно на отечественных наборах данных (не содержится запрета на использование открытых компонентов).
Это компромисс, который можно оценить положительно. Однако остаются вопросы, среди которых главный – в чем же все-таки отличия между суверенной большой фундаментальной моделью ИИ и национальной большой фундаментальной моделью ИИ. Разработчик разделил их союзом «и», однако в п. 2 ст. 7 проекта к ним предъявляется одинаковый набор требований. Ответ Разработчика на этот часто звучавший вопрос более чем странный: «Дополнительные требования к суверенным и национальным большим фундаментальным моделям ИИ будут определены на уровне акта Правительства РФ, в том числе будут установлены различия между такими моделями». Если у Разработчика имеется представление о том, что это разные модели, почему бы не изложить это представление в проектируемых нормах будущего закона, а не делегировать это на уровень подзаконных актов?
В законопроекте поставлен акцент на сохранение традиционных духовно-нравственных ценностей: наряду с обеспечением технологической независимости это обозначено одной из целей поддержки внедрения суверенных и национальных больших фундаментальных моделей ИИ. При этом в первоначальной редакции законопроекта предлагался и механизм проверки соответствия моделей этим ценностям: к полномочиям Правительства РФ относилось «определение уполномоченного органа (экспертной организации) по формированию критериев соответствия моделей, систем, сервисов искусственного интеллекта традиционным российским духовно-нравственным ценностям, а также определение порядка его деятельности». Однако в ответ на критику Комиссии Ассоциации юристов России по новым технологиям и правовому обеспечению цифровизации общества («… на сегодняшний день как у государства, так и у бизнеса, гражданского общества отсутствует запрос на необходимость появления подобных структур в аспекте использования искусственного интеллекта») Разработчик ответил, что «положения об органе (экспертной организации) по формированию критериев соответствия моделей, систем, сервисов ИИ традиционным российским духовно-нравственным ценностям исключены». В итоге практическая реализация установления соответствия модели данным ценностям вообще осталась за рамками законопроекта, что создает правовую неопределенность и в этом вопросе.
Реестр доверенных моделей: безопасность vs. конкуренция
Статья 8 первоначально требовала, чтобы к применению в государственных информационных системах и на значимых объектах критической инфраструктуры (КИИ), «принадлежащих государственным органам и государственным учреждениям, и предприятиям»[15] допускались только модели, включённые в реестр доверенных моделей (доверенные модели ИИ). Для внесения в реестр модель должна отвечать требованиям безопасности (получить подтверждение Федеральной службы по техническому и экспортному контролю и ФСБ), обрабатывать данные исключительно на территории РФ и иметь подтверждение качества отраслевыми органами.
Критики (М. В. Малышев, Л. Н. Москвитина, Ассоциация больших данных, Аналитический отчёт, Ассоциация предприятий компьютерных и информационных технологий (АПКИТ), Ассоциация «Инфарма», АНО «Агентство инвестиционно-промышленных решений»», ПАО «ВымпелКом», ПАО «Россети») указывали, что такой механизм создаёт высокий административный барьер, который могут преодолеть только крупные игроки. Малые и средние разработчики, университетские лаборатории, стартапы не имеют ресурсов для прохождения сертификации ФСТЭК/ФСБ, которая требует значительных затрат и времени. Это приведёт к монополизации рынка госзакупок ИИ.
Разработчик частично учёл критику: сужена сфера применения – требование о доверенных моделях теперь распространяется только на большие фундаментальные модели ИИ и только на значимых объектах КИИ РФ, принадлежащих государственным органам, государственным корпорациям, государственным учреждениям и государственным унитарным предприятиям, а также в государственных информационных системах, осуществляющих обработку персональных данных и иной информации ограниченного доступа и (или) используемых государственными органами для реализации социально значимых государственных функций, при условии включения в реестр доверенных моделей искусственного интеллекта. Кроме того, Правительство по предложению отраслевых федеральных органов исполнительной власти, государственных корпораций, Банка России в соответствующих отраслях вправе установить случаи обязательного использования (в банковской сфере и иных сферах финансового рынка – по согласованию с Центральным банком РФ) больших фундаментальных моделей ИИ, включенных в реестр доверенных моделей ИИ, в государственных информационных системах, не входящих в приведенный выше перечень, а также на значимых объектах критической информационной инфраструктуры РФ для: 1) осуществления обработки информации ограниченного доступа, за исключением коммерческой или банковской тайны; 2) принятия автономных (без участия человека) решений; 3) реализации социально значимых государственных функций.
Требование об обработке данных исключительно на территории РФ сохранено – Разработчик мотивирует это государственной информационной безопасностью.
Права граждан между декларацией и демонтажем
Статья 9 в редакции, вынесенной на публичное обсуждение, выглядела как попытка закрепить базовые права граждан при взаимодействии с ИИ. Она включала четыре ключевых элемента: (1) обязанность продавца или исполнителя информировать о применении ИИ при продаже товаров или услуг без участия человека; (2) обязанность любого лица, принимающего автономное решение, затрагивающее права гражданина, уведомлять его об этом; (3) право гражданина отказаться от использования ИИ при получении услуг в случаях, установленных Правительством, с гарантией альтернативного «человеческого» канала; (4) право на досудебное обжалование решений госорганов, принятых с использованием ИИ; (5) право на компенсацию вреда по ГК РФ.
Формально это создавало впечатление, что Разработчик озабочен судьбой человека в цифровую эпоху. Однако уже в первоначальном тексте звучали тревожные сигналы. Обязанность информирования не сопровождалась требованием понятного объяснения – гражданину просто сообщали факт использования ИИ, но не раскрывали логику принятого решения. Право на отказ ставилось в зависимость от будущих актов Правительства («в случаях, устанавливаемых…»), то есть не являлось безусловным. Досудебное обжалование ограничивалось только госорганами и организациями с государственным участием, оставляя «за бортом» частные платформы, банки и страховые компании, где ИИ сегодня принимает решения не менее значимые для человека. Уже на этом этапе было ясно, что статья 9 – скорее политическая декларация, чем работающий механизм.
В ходе публичного обсуждения поступило множество предложений, направленных на превращение прав граждан из формальных в реальные. Их можно сгруппировать в несколько направлений.
- Требование «человека в контуре» для социально значимых решений. С. С. Бабаев (на основе инициатив платформы РОИ) предлагал дополнить статью 9 положением о том, что в сферах здравоохранения, правосудия, образования, назначения социальных выплат итоговое юридически значимое решение должно приниматься непосредственно уполномоченным должностным лицом, а ИИ может использоваться только как вспомогательный инструмент. Это прямое заимствование из подхода ЕС к высокорисковым системам, где алгоритмический вывод не может быть единственным основанием для решения.
- Право на содержательное объяснение. С. С. Бабаев, Д. О. Вострецов, И. Еременко и другие настаивали, что гражданин должен иметь право не просто на уведомление о факте применения ИИ, а на получение в доступной форме логики, основных факторов и критериев, повлиявших на решение. Без этого обжалование (даже если оно формально существует) становится фикцией – нельзя оспорить то, чего не понимаешь.
- Расширение права на отказ. Участники требовали, чтобы отказ от ИИ был возможен не только в госуслугах, но и в любых отношениях с банками, страховыми компаниями, работодателями, платформами-агрегаторами. Особенно остро этот вопрос стоял в сфере найма, где алгоритмический скрининг резюме уже стал нормой, а дискриминационные практики документированы во многих странах.
- Полноценное досудебное обжалование с правом пересмотра человеком. Предлагалось закрепить механизм, при котором гражданин мог бы требовать пересмотра решения, принятого с помощью ИИ, уполномоченным должностным лицом без использования ИИ, а также получать мотивированный ответ о том, почему алгоритм пришёл именно к такому выводу.
- Критика оценочности и отсылок к подзаконным актам. Многие эксперты (Т. И. Валеев, О. С. Молибога и др.) указывали, что фразы «в случаях, устанавливаемых Правительством» делают право на отказ не правом, а возможностью, которую регулятор может никогда не реализовать. Это классическая уловка: создать видимость защиты, передав ключевое решение чиновникам, которые могут годами не принимать необходимых актов.
Разработчик в своих ответах на замечания использовал несколько стандартных приёмов, чтобы отклонить практически все предложения по усилению прав граждан.
Приём первый – «рамочный характер закона». На требования о детальной регламентации прав в образовании, здравоохранении, занятости Разработчик неизменно отвечал: «Специальные условия для развития искусственного интеллекта устанавливаются отраслевым законодательством с учётом специфики». Это означает, что закон об ИИ не будет содержать никаких конкретных гарантий – их якобы должны прописать в законах «Об образовании», «Об охране здоровья», Трудовом кодексе. Но ни один из этих законов на момент обсуждения не содержал таких норм, и сроков их внесения Разработчик не назвал. Фактически это отложенное обещание, которое может никогда не исполниться.
Приём второй – «общий порядок обжалования уже есть». Часть 4 статьи 9 (о досудебном обжаловании) была полностью исключена. Разработчик аргументировал это тем, что «обжалование действий должностных лиц органов власти осуществляется в соответствии с действующим законодательством Российской Федерации». Но действующее законодательство не учитывает специфику ИИ: оно не требует от госоргана предоставлять объяснение алгоритма, не обязывает проводить пересмотр дела без использования ИИ, не устанавливает сокращённых сроков для таких споров. Исключение этой нормы – не упрощение, а сознательное лишение граждан дополнительного инструмента защиты.
Приём третий – сужение сферы отказа до госуслуг. Разработчик изменил часть 3 статьи 9 так, что обязанность обеспечить альтернативную услугу без ИИ теперь распространяется только на «органы государственной власти, органы местного самоуправления, подведомственные им учреждения и предприятия». Частный сектор полностью освобождён. В ответах это объяснялось тем, что «частного сектора указанное требование не касается». Но почему? Если банк использует ИИ для отказа в кредите, а гражданин не хочет полагаться на алгоритм, почему у него не должно быть права обратиться к кредитному специалисту-человеку? Разработчик просто снял с бизнеса эту обязанность, не предложив никакой альтернативы.
Приём четвёртый – превращение информирования в право Правительства. Часть 1 статьи 9 была переписана: из императивной обязанности информировать о применении ИИ она превратилась в норму, согласно которой «Правительство Российской Федерации вправе определить критерии» такой обязанности. То есть информирование может и не требоваться вовсе – если Правительство не сочтёт нужным устанавливать критерии. Это не усиление прав граждан, а их эрозия.
Таким образом, работая над первоначальным вариантом нормы после получения замечаний к статье 9, Разработчик последовательно ослаблял каждую (и без того нетвердую) гарантию. Обозначим, почему промежуточный вариант проектируемой нормы недопустим.
Во-первых, исключение досудебного обжалования – это прямое нарушение логики законопроекта. В статье 4 в качестве одного из принципов заявлено «верховенство прав, свобод и законных интересов человека и гражданина». Но нельзя говорить о «верховенстве», если гражданин лишается даже возможности быстро и без суда оспорить решение госоргана, которое, возможно, было принято ошибочным алгоритмом? Ссылка на «общий порядок» – лукавство. Общий порядок досудебного обжалования (например, по ФЗ № 59[16]) не требует от органа предоставлять объяснение логики ИИ, не предусматривает приостановления действия решения на время проверки, не обязывает проводить пересмотр человеком. Специальная норма была нужна именно потому, что общий порядок не учитывает специфику ИИ.
Во-вторых, сужение права на отказ до госуслуг – это капитуляция перед цифровым бизнесом. Частные компании (банки, маркетплейсы, каршеринги, работодатели) используют ИИ для принятия решений, которые могут разрушить жизнь человека: отказ в ипотеке, блокировка аккаунта, дисквалификация при найме, повышение тарифа на основе поведенческого скоринга. Законопроект не требует от них предоставлять альтернативу без ИИ. Гражданин оказывается в ловушке: он вынужден подчиняться алгоритму, даже если не доверяет ему. А если алгоритм ошибается, доказать это почти невозможно. Разработчик предпочёл защитить бизнес от дополнительных издержек, а не человека – от произвола кода.
В-третьих, отсутствие механизма реализации «права на отказ» даже в госуслугах: норма содержит оговорку «в случаях, устанавливаемых Правительством». Какие это будут случаи? Только те, где альтернатива без ИИ технически возможна и не слишком затратна? Скорее всего, Правительство установит такие случаи минимально, чтобы не создавать нагрузку на госорганы. Гражданин, который хочет получить паспорт или записаться к врачу без участия ИИ, может столкнуться с отказом.
В-четвертых, отказ от права на объяснение делает все остальные права фиктивными. Вы имеете право обжаловать решение – но не знаете, на каких основаниях оно принято. Вы имеете право на компенсацию вреда – но не можете доказать, что вред вызван именно дефектом алгоритма, а не вашими собственными действиями. Право на объяснение алгоритмических решений является фундаментальным для реализации других прав. Разработчик проигнорировал это, возможно, потому, что требование объяснения сложно технически и неудобно для бизнеса. Но закон потому и существует, чтобы устанавливать обязательства, а не следовать удобству.
В-пятых, превращение информирования из обязанности в право Правительства – это циничный приём. В первоначальной редакции информирование было обязательным всегда. Теперь оно ставится в зависимость от усмотрения Правительства. Правительство может просто не принять соответствующие критерии, – и норма становится замершей. Более того, закон не устанавливает даже минимальных требований к содержанию информирования – должно ли оно включать предупреждение о возможных ошибках ИИ, о вероятностном характере выводов, о праве на обжалование? Обычная надпись «на сайте используются алгоритмы» будет свидетельством того, что требование формально выполнено.
В-шестых, отказ от специальных гарантий в социально значимых сферах под видом «отраслевого регулирования» – это перекладывание ответственности. Разработчик говорит, что образование и здравоохранение должны регулироваться своими законами. Но эти законы не содержат и в ближайшие годы, скорее всего, не будут содержать норм об ИИ. А закон об ИИ, который как раз и призван заполнить этот пробел, уходит в сторону. В результате школы и больницы смогут внедрять ИИ-системы распознавания эмоций, автоматической проверки знаний, диагностики без каких-либо специальных ограничений. Дети будут подвергаться алгоритмическому контролю, пациенты – рисковать ошибочными диагнозами, а у родителей и пациентов не будет ни права на отказ, ни механизма обжалования. Разработчик предпочёл закрыть глаза на эту проблему.
Ответственность за вред, причинённый ИИ:
от презумпции виновности к отсылочным нормам
В первоначальной версии статьи 11 конструкция ответственности звучала следующим образом: «Разработчик модели ИИ, оператор системы ИИ, владелец сервиса ИИ несут ответственность в соответствии с законодательством РФ за результат, полученный с использованием ИИ, нарушающий законодательство РФ, при условии, что указанные лица заведомо знали или должны были знать о возможности получения такого результата с использованием модели, системы или сервиса ИИ, разработчиком, оператором или владельцем которых они являются, если в результате следственных действий не будет доказано обратное». При этому указанный круг субъектов мог быть освобожден от ответственности в случае принятия «исчерпывающих мер» к предотвращению получения такого результата и соблюдения требований законодательства РФ при разработке модели, эксплуатации системы и предоставлении доступа к сервису ИИ. У оператора системы ИИ, возместившего вред, существовала возможность обратиться с регрессными требованиями к разработчику. Эта конструкция вызывала обоснованную критику со стороны практикующих юристов, разработчиков ИИ и научного сообщества.
Основные юридические пороки этой редакции виделись в следующем:
- невозможность для разработчика стохастической модели доказать, что он «не должен был знать» о конкретном вредоносном сценарии – эффект чёрного ящика делает такую норму фиктивной;
- «исчерпывающие меры» – неопределённый стандарт, который на практике привёл бы к бесконечным спорам и заведомо завышенным требованиям, тормозящим инновации;
- регресс к разработчику не учитывает, что модели ИИ могут дообучаться или дрейфовать после передачи – технически невозможно доказать, что недостаток существовал именно в момент передачи.
Минцифры России, столкнувшись с лавиной критики, пошёл на радикальный шаг: статья 11 была полностью переписана. Итоговая редакция состоит из трёх лаконичных частей:
«1. Лица, виновные в нарушении настоящего Федерального закона и принимаемых в соответствии с ним нормативных правовых актов, несут гражданскую, уголовную, административную и иную ответственность в соответствии с законодательством РФ. 2. В случае, если пользователь сервиса ИИ использует сервис с нарушением законодательства РФ, владелец сервиса не несет ответственность за такое использование при условии выполнения требований настоящего Федерального закона, иных федеральных законов и принимаемых в соответствии с ними нормативных правовых актов. 3. Оператор системы ИИ, владелец сервиса ИИ несут ответственность за обеспечение информационной безопасности соответственно системы ИИ, сервиса ИИ в соответствии с законодательством Российской Федерации».
Однако демонтаж специальной ответственности не решает проблему, а лишь откладывает её. Общее законодательство не приспособлено для распределения ответственности в цепочке «разработчик модели – интегратор – оператор системы – пользователь» при причинении вреда автономным ИИ. ГК РФ оперирует понятиями «изготовитель», «продавец», «владелец источника повышенной опасности», но не знает субъекта «разработчик модели ИИ», который может не иметь никакого отношения к конечному использованию. Если беспилотный автомобиль (система ИИ) сбивает человека, кого привлекать? Разработчика алгоритма (который не контролирует сборку и настройку)? Интегратора (который адаптировал модель под конкретную марку)? Владельца автомобиля (который не может влиять на логику работы сети)? Суды будут вынуждены применять ст. 1064 ГК (общее основание для возмещения вреда) и ст. 1079 (источник повышенной опасности) по аналогии, что породит противоречивую практику и длительные споры.
Вторая проблема – отсутствие понятия «безопасность ИИ» как специального объекта регулирования. Отсылка к «законодательству об информационной безопасности» (ст. 11 ч. 3) не охватывает риски, связанные с содержательными решениями ИИ: ошибочный медицинский диагноз, дискриминация при выдаче кредита, неправильная классификация в системе видеонаблюдения. Это не «информационная безопасность» в смысле утечки данных или взлома, это предметные последствия применения ИИ. Для них в законе нет ни стандартов, ни ответственности, кроме общих норм о некачественных услугах или внедоговорном вреде – но снова с проблемой доказывания вины разработчика.
Третья (системная) проблема – отсутствие дифференциации по типам систем. Крупная страховая компания, использующая проприетарную модель для скоринга миллионов клиентов, и студент, написавший простого чат-бота, подпадают под одни и те же отсылочные нормы. Закон не вводит сниженных стандартов для низкорисковых систем, но и не повышает требований для высокорисковых. Получается «регулирование одной меркой», что плохо.
Четвёртый риск – переложение ответственности на потерпевшего. Без специальной презумпции вины разработчика и без правила о раскрытии информации об алгоритме (статья 9 содержит лишь право на информирование, но не на объяснение решения) гражданин, пострадавший от ИИ, оказывается в крайне слабой позиции. Он должен доказать, что именно разработчик (который может находиться в другой юрисдикции или быть неустановленным) допустил небрежность при обучении модели – при том, что исходные данные и архитектура модели обычно являются коммерческой тайной. На практике это делает привлечение к ответственности почти невозможным.
Пятый аспект – уголовная ответственность. Отсылка к УК РФ без каких-либо уточнений означает, что, например, за причинение смерти по неосторожности при эксплуатации беспилотного автомобиля будет применяться ст. 109 УК. Но кому вменять эту неосторожность? Разработчику, который не мог предвидеть конкретные дорожные условия? Владельцу, который не имел доступа к исходному коду? Скорее всего, суды начнут привлекать к ответственности лиц, непосредственно управлявших (или обязанных управлять) транспортным средством, что при высоком уровне автономности противоречит самой идеи автопилота. Законопроект эту коллизию игнорирует.
Отдельно стоит отметить, что Разработчик в ответах на замечания неоднократно подчёркивал: «вопросы ответственности регулируются ГК, УК, КоАП». Это звучит как ответ на критику, но фактически является отказом от решения проблемы. Получается, что закон об ИИ декларирует важность безопасности и прав граждан, но не создаёт для этого работающих правовых механизмов. В отличие от EU AI Act, где для высокорисковых систем вводится обязательная оценка соответствия, пострегистрационный мониторинг и чёткое распределение ответственности между поставщиком, пользователем и импортёром, российский законопроект отдаёт всё это на откуп неопределённой судебной практике и общему законодательству, которое к ИИ не адаптировано.
Более того, отсылочная норма в части первой («лица, виновные в нарушении настоящего Федерального закона…») создаёт иллюзию наличия специальных составов. Но самого нарушения закона об ИИ без принятия подзаконных актов (требований к реестру, к маркировке, к информационной безопасности) почти не существует. То есть до тех пор, пока Правительство не утвердит соответствующие порядки, ответственность не наступит – и это ещё одна отсрочка.
Таким образом, изменения статьи 11 – это не шаг вперёд к продуманному режиму ответственности. Законопроект просто уходит от проблемы, оставляя её решение отраслевому законодательству и правоприменительной практике. Это может быть оправдано как временная мера (пока отрасль не созреет), но не как окончательное регулирование. В этой части законопроект нуждается в серьёзной доработке – введении категорий риска, обязанности раскрытия информации об алгоритме для высокорисковых систем, распределение ответственности по цепочке создания стоимости – все это как раз и является «основами регулирования», но пока остаётся задачей на будущее.
Инфраструктурные льготы для ЦОД:
потенциальное перекрёстное субсидирование под видом поддержки
Статья 20 (в исходной редакции) предусматривала для центров обработки данных (ЦОД), включённых в специальный перечень, широкий набор льгот: преимущественное технологическое присоединение к электрическим сетям, освобождение от платы за такое присоединение, сниженные регулируемые тарифы на электроэнергию, приоритетное выделение мощности от генерирующих объектов с государственной собственностью, долгосрочные договоры с фиксацией цены и т. д.
Энергетическое сообщество (АО «Мосэнергосбыт», ПАО «Форвард Энерго», ПАО «Россети») выступило резко против, указывая, что такие льготы приведут к перекрёстному субсидированию – нагрузка ляжет на других промышленных потребителей, которые и так несут колоссальные издержки (в том числе 400 млрд руб. перекрёстного субсидирования в 2025 году). Это противоречит Энергетической стратегии до 2050 года[17], ставящей задачу снижения перекрёстного субсидирования. Кроме того, льготы ставят ЦОД в преимущественное положение перед иными энергоёмкими производствами (металлургия, химия), нарушая принцип равноправия потребителей (ст. 6 Закона об электроэнергетике).
Ответ Разработчика столь любопытен, что представляется важным привести его полностью: «Законопроектом не устанавливаются дискриминационные условия, а предусматриваются возможные меры поддержки отдельных ЦОД, которые Правительство Российской Федерации вправе реализовать путем установления специального регулирования. В случае принятия соответствующего решения будут дополнительно проработаны механизмы реализации мер поддержки и закреплены в нормативных правовых актах, создающих основания для их реализации. Реализация мер поддержки за счет производителей электрической энергии или гарантирующих поставщиков не рассматривается. При этом законопроект не устанавливает обязательных требований в части мер поддержки отдельных ЦОД, а определяет возможные направления проработки мер обеспечения благоприятных условий создания ЦОД, используемых для применения технологий ИИ».
В связи с данной позицией возникает закономерный вопрос: разработан проект закона или проект «декларации о намерениях»? Исполнимость законодательных норм является их ключевой характеристикой – и это не подразумевает «возможности…», «отсутствия обязательных требований…», а «определение компетенции по формуле «вправе»» как диспозитивное установление возможности совершения государственными органами, органами местного самоуправления или организациями (их должностными лицами) действий в отношении граждан и организаций» относится к числу коррупциогенных факторов, устанавливающих для правоприменителя необоснованно широкие пределы усмотрения или возможность необоснованного применения исключений из общих правил[18].
Таким образом, заключим, что проектируемая ст. 20 в части льгот относительно использования электроэнергии носит популистский характер и вряд ли будет реализована в заявленном виде без изменений в законодательство об электроэнергетике.
Маркировка синтезированного контента:
сужение сферы обязательного использования
В ходе публичного обсуждения законопроекта статья 12, регулирующая идентификацию синтезированного информационного материала, вызвала одну из самых острых дискуссий. Участники – от независимых разработчиков до крупных отраслевых ассоциаций (АКАР, Ассоциация больших данных, Медиа-Коммуникационный Союз) – указали на несколько системных недостатков первоначальной редакции.
Первое и главное замечание касалось обязательной маркировки в человекочитаемом формате. Часть 2 статьи 12 требовала размещения информационного предупреждения «в формате, воспринимаемом человеком» для любого аудио-, визуального материала «или иного контента» (то есть потенциально и для текстов). Эксперты (Ю. Е. Баляева, А. Ю. Сердюков, В. В. Вайнбендер) обоснованно указали, что видимая надпись «Сгенерировано ИИ» на эстетически значимом контенте (дизайн, кино, реклама, арт-объекты) убивает его коммерческую ценность и творческую составляющую. Кроме того, требование распространялось на «иной контент» – неопределённое понятие, которое могло быть истолковано расширительно, вплоть до текстовых сообщений и комментариев, что создало бы невыполнимую нагрузку на пользователей.
Второе замечание – обязанность платформ с аудиторией более 100 тысяч пользователей проверять наличие предупреждения и при его отсутствии самостоятельно размещать его или удалять контент. Часть 4 статьи 12 возлагала на владельцев социальных сетей и крупных информационных систем функцию цензора, по сути, обязывая их детектировать ИИ-происхождение материалов. Критики (в том числе представители малого и среднего бизнеса) справедливо указывали, что современные алгоритмы не способны надёжно определять факт генерации контентом ИИ (особенно в случае тонкой доработки созданного человеком материала). Это привело бы либо к массовому удалению законного контента под угрозой штрафов, либо к технически нереализуемым требованиям. Организации ЖКХ и топливно-энергетического комплекса в своих отзывах дополнительно отмечали, что для них порог в 100 тысяч пользователей слишком низок и потребует найма дополнительных сотрудников для ручной проверки каждого поста.
Третье замечание касалось лазейки, заложенной в части 5 статьи 12. Договором между пользователем и владельцем сервиса можно было предусмотреть «отсутствие обязательности размещения информационного предупреждения в формате, воспринимаемом человеком», при условии информированного и сознательного согласия пользователя. На практике это означало бы, что любое пользовательское соглашение включит пункт об отказе от видимой маркировки, и норма о человекочитаемом предупреждении станет фикцией. Кроме того, текст части 5 не уточнял, может ли пользователь отказаться от машиночитаемой метки – это создавало риск полного исчезновения идентификации синтезированного контента. Наконец, ряд участников (О. А. Яманова, Е. Т. Борисенко) настаивали на том, что маркировка должна распространяться также на текстовый контент, созданный языковыми моделями, поскольку дипфейки в тексте (например, фальшивые заявления от лица публичных лиц) не менее опасны, чем поддельные видео.
Разработчик учёл большинство из перечисленных критических замечаний, предложив кардинально смягчённую редакцию. В итоговой версии статьи 12 предупреждение размещается не всегда, а только «в случаях, установленных Правительством Российской Федерации». То есть обязательная маркировка вводится не автоматически, а по мере выявления конкретных сфер с высоким риском дезинформации (например, политическая реклама или новостные материалы). Это снимает проблему тотальной маркировки творческого и малозначимого контента.
Обязательным стал только машиночитаемый формат – метка в метаданных, технических характеристиках файла. Случая и порядок размещения метки в формате, воспринимаемом человеком, могут быть установлены соглашением между пользователем сервиса ИИ и владельцем сервиса ИИ (а не по умолчанию). Тем самым законодатель отказался от навязывания визуальной маркировки, признав её избыточной для большинства случаев, однако полагаем, что предоставление возможности видеть человекочитаемые метки в соглашении должно быть не правом, а обязанностью сервиса ИИ.
Обязанность платформ проверять наличие предупреждения, самостоятельно маркировать и удалять контент полностью исключена. Вместо этого часть 3 новой редакции обязывает владельцев сайтов, страниц и информационных систем, определённых Правительством, лишь «обеспечить пользователям возможность размещения информационного предупреждения». При этом не совсем понятно, почему бы не распространить обеспечение такой возможности на все сервисы, предоставляющие услуги генерации контента, и зачем из всего их многообразия для этих целей вычленять лишь некоторые.
Понятие «иной контент» исключено – маркировка распространяется только на аудио- и визуальный информационный материал. Текстовый контент остался вне сферы действия статьи 12 (хотя Разработчик отметил, что риски текстовых дипфейков могут быть минимизированы иными инструментами, включая требования к суверенным моделям из статьи 7).
Контроль за соблюдением требований возложен на уполномоченный орган в сфере ИИ, но без права внеплановых проверок – порядок контроля будет устанавливаться Правительством в соответствии с общим законом о госконтроле (248-ФЗ).
Таким образом, первоначальная жёсткая модель «маркируй всё, удаляй без метки» трансформировалась в более гибкий инструмент: машиночитаемая идентификация по умолчанию, человекочитаемая – по договорённости, случаи обязательной маркировки – по решению Правительства. Такой подход снижает административную нагрузку на бизнес и цифровые платформы, но одновременно, по сути, лишает пользователя право понимать, что предлагаемый ему контент является результатом работы ИИ, предоставляя для этого права лишь ограниченный набор сервисов и усмотрение владельцев большинства из них.
Мониторинг как инструмент контроля
(и почему от него отказались)
Статья 14 в версии, вынесенной на публичное обсуждение, называлась «Мониторинг, анализ и оперативное реагирование на риски и угрозы в сфере применения технологий искусственного интеллекта». Она наделяла уполномоченные федеральные органы исполнительной власти правом осуществлять «непрерывный мониторинг» последствий применения технологий ИИ на основе данных, поступающих от операторов систем ИИ. Мониторинг включал сбор и систематизацию информации об инцидентах, угрозах и рисках информационной безопасности, оценку масштаба и характера негативных последствий, прогнозирование возникновения угроз. При выявлении угрозы или риска, способных причинить существенный вред правам и законным интересам личности, общества или государства, уполномоченный орган получал право инициировать внеплановую проверку оператора системы и выдавать обязательные для исполнения предписания об устранении выявленных нарушений.
Формально статья выглядела как благо: государство берёт на себя функцию раннего предупреждения рисков ИИ. Однако при ближайшем рассмотрении обнаруживались серьёзные проблемы.
Первая проблема – неопределённость предмета мониторинга. Что именно должны были собирать и анализировать органы? «Инциденты, угрозы и риски информационной безопасности» – это очень широкое понятие. Любой сбой в работе ИИ-системы, любое нештатное поведение, любая жалоба пользователя могли быть квалифицированы как инцидент. Отсутствовали критерии существенности, пороги, методики оценки. Это создавало возможность для произвольного толкования.
Вторая проблема – неопределённость источников данных. Мониторинг должен был осуществляться «на основе данных, поступающих от операторов систем ИИ». Но какие именно данные, в каком объёме, с какой периодичностью – проект не уточнял. Операторы могли быть обязаны предоставлять логи, дампы, архитектурные описания, данные об обучении – всё, что сочтёт нужным контролирующий орган. Это не только создавало огромную административную нагрузку, но и ставило под угрозу коммерческую тайну.
Третья проблема – внеплановые проверки без оснований. Статья давала право инициировать внеплановую проверку при выявлении «угрозы или риска». Но кто и как определяет наличие такой угрозы? Могла ли это быть анонимная жалоба? Внутренняя аналитическая записка? Информация из СМИ? Закон не устанавливал порогов и процедур, что открывало дорогу для злоупотреблений.
Четвёртая проблема – предписания без суда. Уполномоченный орган мог выдавать обязательные предписания об устранении нарушений. Что именно можно было предписать? Изменить архитектуру системы? Прекратить использование определённых данных? Уволить разработчиков?
Пятая проблема – отсутствие связи с законодательством о контроле. Статья не упоминала Федеральный закон № 248-ФЗ «О государственном контроле (надзоре) и муниципальном контроле в Российской Федерации»[19], который устанавливает процедуры проверок, права проверяемых лиц, обжалование. Фактически статья 14 создавала параллельный режим контроля без гарантий для подконтрольных субъектов.
Участники публичного обсуждения – от бизнес-ассоциаций до независимых экспертов – были практически единодушны в негативной оценке статьи 14. Высказывались следующие аргументы о коррупциогенности, избыточности, нарушении прав бизнеса, отсутствие финансирования, конфликт с принципом риск-ориентированного подхода, дублирование полномочий.
Разработчик в ответах на замечания поступил неожиданно: он полностью исключил статью 14 из законопроекта. В таблице учёта замечаний появилась запись: «Положения о мониторинге и анализе последствий применения технологий ИИ исключены из текста законопроекта». Это один из немногих случаев, когда Разработчик не стал отбиваться от критики, а согласился с ней, удалив спорную норму.
Формальным обоснованием, видимо, стало то, что общий мониторинг может осуществляться в рамках действующего законодательства о контроле (хотя это и не было прямо прописано). Однако никаких развёрнутых объяснений – почему норма была сочтена избыточной, почему ею можно пренебречь – Разработчик не дал.
Такое решение можно расценивать двояко. С одной стороны, это позитивный шаг: убрана коррупциогенная, неопределённая и потенциально репрессивная норма. С другой стороны, это уход от проблемы: мониторинг рисков ИИ действительно необходим, но Разработчик не предложил альтернативного, юридически выверенного механизма, а просто отказался от регулирования.
Фактически Разработчик передал все вопросы контроля и надзора в сфере ИИ в общее русло – под действие 248-ФЗ и отраслевого законодательства. Но это не решение, а создание нового пробела.
На первый взгляд может показаться, что исключение статьи 14 – это победа здравого смысла и бизнес-сообщества над бюрократическим рвением. Однако при более глубоком анализе становится ясно, что это не достижение, а провал законопроекта.
Во-первых, мониторинг рисков ИИ действительно необходим. Искусственный интеллект – это технология с высокой степенью неопределённости и потенциальной уязвимости. Системы могут дрейфовать со временем, давать ошибочные результаты в новых контекстах, быть подвержены атакам со стороны злоумышленников. Ни одна страна, серьёзно относящаяся к регулированию ИИ, не отказывается от мониторинга. EU AI Act требует пострыночного мониторинга для высокорисковых систем. Китайские меры обязывают провайдеров сообщать об инцидентах. Россия же просто говорит: «контроль будет по общим правилам». Но общие правила не учитывают специфику ИИ – они не требуют, например, мониторинга дрейфа модели, проверки на дискриминацию, тестирования на adversarial-атаки[20].
Во-вторых, исключение статьи 14 создаёт правовой вакуум. Что делать, если ИИ-система, уже находящаяся в эксплуатации, начинает вести себя опасным образом? Кто и на каком основании может потребовать её остановки или доработки? Общее законодательство о контроле не даёт ответа, потому что оно не создавалось для самообучающихся алгоритмов. Уполномоченный орган в сфере ИИ не имеет полномочий проводить проверки безопасности ИИ-систем – эти полномочия были в исключённой статье, а теперь их нет. ФСТЭК и ФСБ занимаются информационной безопасностью в узком смысле (защита от взлома, утечек), а не содержательными ошибками ИИ. Роскомнадзор – защитой персональных данных, но не качеством алгоритмов. Прокуратура может реагировать только на уже причинённый вред. Получается, что никто не отвечает за профилактику рисков ИИ. Это серьёзный дефект.
В-третьих, Разработчик не предложил альтернативы. Если статья 14 была плохой, следовало её переработать, а не выбрасывать целиком. Можно было: (а) ограничить мониторинг только высокорисковыми системами (определив их критерии); (б) установить чёткий перечень данных, подлежащих предоставлению, и периодичность; (в) предусмотреть, что внеплановые проверки проводятся только на основании решения суда или при явных признаках нарушений; (г) согласовать процедуры с 248-ФЗ. Ничего этого не сделано. Вместо разработки нормального механизма – просто отказ.
В-четвёртых, исключение статьи 14 противоречит другим частям законопроекта. Например, статья 8 (доверенные модели) предполагает, что модели, включённые в реестр, должны соответствовать требованиям безопасности и качества. Но кто и как будет проверять, что они продолжают соответствовать этим требованиям после включения в реестр? Модель может измениться (дообучение), условия эксплуатации могут измениться. Без мониторинга реестр превращается в формальность: один раз сертифицировался – и всё, дальше можно делать что угодно.
В-пятых, это выглядит как уступка крупным IT-игрокам, которые явно не хотели дополнительного контроля. Но закон должен защищать общественные интересы, а не удобство бизнеса. Мониторинг ИИ – это не прихоть чиновников, а необходимость, признанная во всём мире. Уступая бизнесу, Разработчик подорвал доверие к законопроекту как к инструменту обеспечения безопасности.
В-шестых, отсутствие мониторинга делает невозможным эффективное применение других статей. Статья 9 даёт гражданину право на компенсацию вреда, но как доказать, что вред причинён именно ИИ, без данных мониторинга? Статья 11 отсылает к общей ответственности, но без систематического сбора информации об инцидентах невозможно выявлять системные проблемы. Статья 7 (суверенные модели) обещает поддержку, но без мониторинга нельзя оценить, работает ли эта поддержка. Закон превращается в набор деклараций, не обеспеченных обратной связью.
Исключение статьи 14 – это яркий пример того, как публичное обсуждение может привести к уничтожению необходимого, хоть и плохо написанного, регулирования. Критика была справедливой: первоначальная норма действительно страдала неопределённостью, коррупциогенностью и отсутствием процедур. Но правильный ответ должен был заключаться в доработке, а не в исключении. Разработчик выбрал лёгкий путь – уступить давлению и убрать статью целиком, вместо того чтобы создать сбалансированный, прозрачный и пропорциональный механизм мониторинга.
Поэтому отказ от статьи 14 – это серьёзный недостаток законопроекта. Он создаёт риск бесконтрольного использования ИИ, особенно в высокорисковых сферах, и лишает государство возможности профилактировать инциденты. Без мониторинга другие статьи закона (о доверенных моделях, о правах граждан, об ответственности) во многом теряют свою эффективность. Граждане и общество остаются безоружными перед лицом алгоритмических рисков.
Полагаем правильным вернуться к идее мониторинга, но в значительно более мягкой и прозрачной форме – только для высокорисковых систем, с чёткими основаниями для проверок, с гарантиями для бизнеса и с отсылкой к 248-ФЗ. Если этого не сделать, Россия рискует получить закон, который создаст видимость регулирования, но не обеспечит ни безопасности граждан, ни технологической независимости, ни инновационного развития.
Заключение
Вернемся к вопросу, вынесенному в заглавие. Способен ли представленный общественности проект федерального закона в его промежуточной редакции стать полноценной «ИИ-конституцией», то есть фундаментальным правовым актом, задающим системные, непротиворечивые и эффективные рамки регулирования искусственного интеллекта в России? Проведённое исследование вынуждает дать отрицательный ответ. Многочисленные замечания экспертного и профессионального сообщества, выявленные в ходе публичного обсуждения, зафиксировали глубокие концептуальные дефекты исходной редакции, включая дефекты понятийного аппарата, необоснованную «рамочность», делегирование ключевых полномочий подзаконным актам, декларативность прав граждан и отсутствие гарантий безопасности.
Парадоксальным образом промежуточный вариант норм законопроекта, представленных Разработчиком после обсуждения, не только не устранил большинство системных недостатков, но в ряде аспектов привёл к их усугублению. Право граждан на отказ от использования ИИ было сужено исключительно до государственного сектора, досудебное обжалование – полностью исключено, обязанность информирования о применении ИИ трансформирована из императивной в диспозитивную, поставленную в зависимость от усмотрения Правительства. Отказ от мониторинга рисков ИИ (статья 14) при отсутствии альтернативных механизмов создаёт правовой вакуум, а включённые в законопроект нормы, затрагивающие вопросы интеллектуальной собственности, торговли и оказания услуг, противоречат самой логике «рамочного» регулирования: такие положения следовало бы перенести в Гражданский кодекс Российской Федерации и Закон РФ «О защите прав потребителей», оставив в специальном законе действительно основополагающие ориентиры, задающие вектор для отраслевого и подзаконного нормотворчества.
Таким образом, законопроект в его доработанной редакции не только не справляется с задачей создания надёжной и человекоцентричной правовой основы для развития ИИ в России, но и демонстрирует регресс в части защиты прав граждан и правовой определённости. Этому документу требуется не косметическая правка, а концептуальная переработка акта с ориентацией на лучшие международные стандарты и восстановление баланса между инновациями, безопасностью и фундаментальными правами человека, а также чёткое разграничение сфер регулирования между отраслевыми законами и кодифицированными актами.
