Механизм осуществления субъективных прав и механизм правового регулирования не являются тождественными понятиями. Проблематика реализации прав и обязанностей в научной литературе традиционно изучается сквозь призму анализа модели правового регулирования. В юридической доктрине сформировалась устойчивая концепция правового регулирования как целостной системы, раскрывающей закономерности функционирования юридических норм.
Преобладающий в теории подход заявляет, что по своей сути данный институт представляет собой главным образом инструмент государственно-властного воздействия [2, с. 65]. Напротив, механизм реализации субъективных прав и обязанностей предстает как целенаправленное волевое поведение субъекта права, стремящегося достичь индивидуально значимых целей посредством совершения юридических действий, предусмотренных нормами законодательства и обеспечиваемых соответствующими средствами и процедурами. Отсюда вытекает вывод, что механизм правового регулирования и механизм реализации субъективных прав представляют собой две качественно отличные правовые конструкции. Основной задачей второго является предоставление реальных условий для полноценного пользования правами, предупреждение возможных нарушений, восстановление нарушенного права, возмещение причиненного вреда и обеспечение устойчивости социальных связей. При этом следует учитывать диалектическую взаимосвязь между регулятивным потенциалом права и практикой его применения. Поэтому их принципиальная разнородность требует четкого разграничения двух самостоятельных правовых конструкций [1, с. 93].
В юридической науке категория «осуществление права» занимает ключевое место. Именно через осуществление права, наряду с самим понятием права, раскрывается его основная идея и сущность. Как подчеркивал Г. Хуфеланд, право невозможно воспринять непосредственно органами чувств ₋ оно становится ощутимым лишь в процессе его реализации. Этот вопрос неизменно присутствует практически в любом юридическом исследовании, где рассматриваются различные аспекты, характерные черты и особенности, присущие конкретным правовым отношениям [16, S. 8–9].
Понятие «осуществление права» отражает саму природу права, его цели и предназначение, а также возможность его реального воплощения в жизнь. Оно позволяет понять основополагающие правовые начала. Вместе с тем данное понятие раскрывает сам механизм реализации права, то, каким образом достигаются его цели. В этом состоит его практическая ценность. От того, как определено осуществление права, зависит, будет ли оно протекать в рамках закона, с учетом требований добросовестности, разумности и справедливости, а также приведет ли в конечном итоге к достижению поставленных правовых целей. Механизм реализации прав и обязанностей характеризуется активным развитием и ориентирован на практическое обеспечение интересов субъектов гражданских правоотношений, а также зависимостью его структуры от потребностей субъектов правоотношений и объективных закономерностей общественных связей [2, с. 8, 66].
Важной частью осуществления права является его реализация, представляющая «социально обусловленный, психологически регулируемый и, что особенно важно, законодательно предусмотренный комплекс согласованных действий, прежде всего, личности как правообладателя, а также обязанных и других субъектов с целью получения заинтересованной личностью социального блага, опосредованного правом (свободой)» [4, с. 103].
В отличие от распространённых концепций, сосредоточенных преимущественно на анализе правовых инструментов, предлагаемая трактовка выдвигает на первый план юридически значимую деятельность субъектов гражданских правоотношений. Именно их активность составляет ядро процесса реализации прав и исполнения обязанностей. Учитывая сложную, изменчивую природу этого процесса, который трансформируется в зависимости от используемых правовых конструкций и конкретных обстоятельств, особое значение приобретает выявление условий, способствующих эволюции субъективного права в ходе его осуществления и определяющих его переход в качественно иную правовую форму [2, с. 69–70].
При анализе реализации субъектом своих прав и исполнения им обязанностей законный интерес выступает основополагающим фактором в механизме осуществления субъективных прав.
Термин «законный интерес» не является новым для российского права, однако до сих пор вызывает неподдельную дискуссию на страницах юридической литературы представителями общей теории права. Думается, он весьма актуален не только для развития юридической науки, но и непосредственно для правоприменителей, выступая самостоятельным объектом правового обеспечения субъектов.
Одним из первых предложил применять данное понятие Г. Ф. Шершеневич, поясняя, что «если правонарушение есть действие противоправное, то правонарушения нет там, где действие человека остается в пределах дозволенного объективным правом, хотя бы при этом были нарушены законные интересы другого человека» [15, с. 633].
Значительный вклад в анализ и развитие категории «законный интерес» в новейшей истории развития отечественной науки внесли работы А. В. Малько и В. В. Субочева. В своем исследовании авторы убедительно отстояли самостоятельность названной категории и предложили достойные выводы, дающие возможность для дальнейшего их анализа, и изучения законных интересов в отдельных отраслях права.
Привлекает внимание вывод о том, что термин «законные интересы» используется общей теорией права не интуитивно, а вполне обоснованно, неся в себе определенную методологическую нагрузку для всей системы юридических наук. «Законные интересы – это возможность, гарантированная в меньшей степени, чем дозволенное поведение в рамках субъективного права. Законный интерес – всего лишь не запрещенность, предоставленная государством и в определенной мере поддерживаемая им» [6, с. 86, 94].
Г. В. Мальцев полагает, что недостаточно «относить к законным интересам только те, которые названы в законе, так как количество поименованных в законе интересов значительно меньше всего объема интересов личности. Именно эти интересы являются законными в том смысле, что их реализация допускается, поощряется, стимулируется, охраняется правом и законом» [7, с. 88–89].
Защите общественных интересов посвящена работа Д. А. Туманова, в которой обосновывается, что общественные интересы проявляются на разных уровнях, от глобального сообщества до отдельных наций и социальных групп, независимо от их территориальной принадлежности или численности. Эти интересы выражают стремление к определенным социальным благам, причем само содержание понятия «благо» формируется внутри каждого конкретного сообщества. Функция права заключается в обеспечении гармоничного сосуществования различных индивидов и их объединений, которые могут иметь разнонаправленные интересы и ценностные ориентации. Правовая система допускает ограничение реализации определенных интересов лишь в исключительных случаях, когда их осуществление причиняет значительный вред другим субъектам, и когда отсутствует возможность достичь компромиссного решения. Такой подход отражает взвешенный подход к реализации правомочий, направленный на согласование различных социальных устремлений при минимально необходимых ограничениях, где право не стремится к подавлению одних интересов в пользу других, а создает механизмы для их оптимального согласования, а ограничительные меры применяются лишь как крайнее средство, когда иные способы урегулирования конфликта интересов оказываются неэффективными. «Права человека служат основой сосуществования различных социальных общностей и реализации их интересов. Для детализации правового регулирования общественных отношений различных видов, осуществляемой в том числе и судами, формирования норм права, решения конкретных казусов необходимо использование дополнительных “материалов” и ориентиров. В таком качестве выступают признаваемые многими государствами правовые принципы (уважения прав человека и основных свобод, демократии, верховенства права, гуманизма, юридического равенства, обеспечения судебной защиты нарушенных прав, справедливости). Ориентиром должны быть обнаруживаемые в процессе жизни общества интересы, нуждающиеся в правовой регламентации и защите. При этом необходимо соблюдать баланс интересов путем их взвешивания, за основу беря подходы, предложенные в рамках так называемой юриспруденции интересов» [14, с. 16–17].
Примечательно, что законный интерес как важный признак в механизме осуществления субъективных прав упоминается в Федеральном законе «О физической культуре и спорте в Российской Федерации»[1] буквально несколько раз, отражающих различные аспекты правового регулирования спортивных отношений.
В ст. 2 Закона о физической культуре и спорте категория интереса упоминается в контексте защиты прав и законных интересов субъектов физкультурно-спортивной деятельности. В статье, регулирующей деятельность спортивных агентов, прямо закреплена их обязанность добросовестно осуществлять защиту не только прав, но и законных интересов представляемых субъектов: спортсменов, тренеров или профессиональных спортивных клубов.
Законодатель особо подчеркивает значение защиты законных интересов при установлении института аккредитации спортивных агентов. Данная мера направлена на предотвращение злоупотреблений в сфере трудоустройства спортсменов и тренеров в профессиональные клубы, а также на повышение качества агентских услуг.
При этом закон гарантирует спортсменам право на содействие со стороны общероссийских спортивных федераций в защите их прав и законных интересов на международном уровне. Отдельное внимание уделено полномочиям спортивных федераций в рамках осуществления общественного контроля. Им предоставлено право защищать законные интересы лиц, проходящих спортивную подготовку, включая вопросы возмещения вреда здоровью, причиненного в процессе такой подготовки.
Можно отметить, что понятие «законный интерес» используется как в контексте частноправовых отношений (в деятельности спортивных агентов), так и в публично-правовом аспекте (при осуществлении контроля спортивными федерациями): термин применяется в разрезе гарантийной функции государства, что подчеркивает его охранительную природу в рамках рассматриваемого нормативного акта.
На наш взгляд, законные интересы спортсменов с инвалидностью представляют собой социально значимые стремления, не закрепленные прямо в нормах права, но вытекающие из принципов равенства, недискриминации и социальной справедливости. В отличие от субъективных прав (например, права на участие в соревнованиях), эти интересы носят опосредованный характер и реализуются через систему гарантий.
Исходя из анализа нормативных правовых актов можно выделить ключевые как социальные-отраслевые законные интересы спортсмена с инвалидностью.
Во-первых, это повсеместная реализация нормативных предписаний касающихся вопросов доступности спортивной инфраструктуры для лиц с ограниченными возможностями здоровья, которая по факту характеризуется фрагментарностью и отсутствием единого системного подхода. Ключевым интересом данной категории спортсменов является возможность пользоваться специализированными объектами, адаптированными под их индивидуальные потребности, включая тактильную разметку для незрячих, пандусы для колясочников и иные элементы безбарьерной среды. В настоящее время этому вопросу посвящен приказ Министерства спорта РФ от 24 августа 2015 г. № 825 «Об утверждении Порядка обеспечения условий доступности для инвалидов объектов и предоставляемых услуг в сфере физической культуры и спорта, а также оказания инвалидам при этом необходимой помощи»[2], приказ Минспорта России от 9 июля 2014 г. № 578 «Об утверждении Методических рекомендаций, выполнение которых обеспечивает доступ спортсменов-инвалидов и инвалидов из числа зрителей к спортивным мероприятиям, с учетом особых потребностей инвалидов»[3].
Отсутствие прямых механизмов принуждения к адаптации всех спортивных объектов без исключения приводит к неравномерному развитию инфраструктуры, оставляя значительную часть спортсменов с инвалидностью в условиях ограниченного доступа к тренировочным базам.
Не менее значимым аспектом является инклюзивное участие в массовых спортивных мероприятиях, предполагающее включение лиц с инвалидностью в общие старты наравне с другими участниками. Это требует дополнительных организационных мер, таких как сурдоперевод, выделение отдельных категорий на соревнованиях или адаптация дистанций. Однако в отсутствие императивных механизмов исполнения такой обязанности организаторов обеспечивать инклюзивность такие инициативы остаются на усмотрение частных лиц и коммерческих структур, что приводит к спорадическому, а не повсеместному внедрению подобных практик.
Финансовая составляющая также играет критическую роль в обеспечении равных возможностей. Спортсмены с инвалидностью заинтересованы в справедливом распределении грантов, спонсорской поддержки и бюджетного финансирования, что отчасти регламентируется нормами постановления Правительства Российской Федерации от 5 сентября 2024 г. № 1225, направленного на поддержку паралимпийского движения. Тем не менее отсутствие жестких санкций за неисполнение данных предписаний снижает их эффективность, оставляя финансирование зависимым от субъективных решений ответственных лиц.
Особую сложность представляет антидопинговый контроль, требующий учета медицинских особенностей спортсменов с инвалидностью. К примеру, у спортсменов-колясочников имеются особенности интерпретации отдельных видов анализов в связи с сидячим образом жизни. Хотя Всемирное антидопинговое агентство (WADA) и Российское антидопинговое агентство (РУСАДА) допускают терапевтические исключения в отдельных ситуациях для отдельных препаратов, но реальное их получение, особенно для российского спортсмена, представляется крайне затруднительным, что создает правовую неопределенность и риски дискриминации.
Медийное продвижение спортивных достижений спортсменов с инвалидностью остается еще одной достаточно серьезной проблемой, хотя в этом направлении есть некоторые положительные подвижки. Несмотря на общественный интерес к трансляциям Паралимпийских игр и адаптивных соревнований, их освещение в СМИ и социальных сетях зависит исключительно от политики медиахолдингов и алгоритмов цифровых платформ, поскольку регулярный государственный заказ на подобный контент отсутствует.
Правы те, кто говорит, что современный спорт – это уникальное социальное явление, которое с каждым годом вовлекает всё больше людей по всему миру. Перед экспертами разных уровней стоит важная задача максимально раскрывать его творческий и воспитательный потенциал. Сегодня спортивные темы становятся предметом глубоких дискуссий, выходящих за рамки простых эмоций. Такое осмысленное обсуждение помогает лучше понять саму природу спорта и ту огромную пользу, которую он может принести. Спорт обладает уникальной способностью влиять на эмоции человека напрямую, без долгих размышлений и объяснений. Его часто называют универсальным инструментом не только физического, но и нравственного развития, выходящим за пределы чисто прикладного значения, становясь важной частью мировосприятия и образа жизни [9, с. 341–342].
Основными препятствиями в реализации законных интересов спортсменов с инвалидностью выступают дефицит юридически обязательных механизмов и зависимость от добровольных инициатив третьих лиц.
Однако законные интересы спортсменов с инвалидностью отражают их потребность в системных условиях для самореализации, которые пока обеспечиваются скорее через подзаконные акты и общественные инициативы, чем через императивные нормы закона.
В трудах российских психологов сформирована система критериев, определяющих успешность спортсмена. Выделяются восемь ключевых характеристик, отражающих эффективность деятельности личности в спортивной сфере. Первым критерием выступает способность к продуктивному принятию решений. Второй аспект предполагает максимальную мобилизацию внутренних ресурсов для достижения поставленных задач. Третья характеристика подчеркивает важность сформированной индивидуальной позиции. Четвертый критерий акцентирует необходимость осознанной ответственности за свои действия. Особое значение придается умению аргументированно выражать собственную точку зрения, даже если она противоречит общепринятым взглядам. Существенную роль играет искренность в самооценке и самовосприятии. Глубина эмоционального опыта также рассматривается как важный компонент успешности. Завершает перечень способность устанавливать и поддерживать долгосрочные продуктивные взаимоотношения с окружающими. Эти критерии в совокупности создают целостную картину психологических характеристик, способствующих достижению высоких результатов в спортивной деятельности [11].
Как отмечает С. С. Мананкина, «анализируя характеристики взаимоотношений и требования, предъявляемые к качествам тренера, можно предположить, что наиболее эффективными взаимоотношениями, ведущими к успешности спортсмена, будут те, которые формируются по типу субъект-субъектных отношений. Именно такие отношения предполагают атмосферу взаимопонимания и взаимопринятия, учитывают особенности каждого участника отношений, обеспечивают возможность принятия решений как тренером, так и спортсменом» [8, с. 118–119].
Невозможно не согласиться, что для достижения высоких показателей необходимо создать спортсмену комфортные условия, как инфраструктурные (спорт объект, инвентарь, необходимые специалисты и прочее), бытовые, так и психологические. В таких условиях у спортсмена на отдельном этапе его бытия (например, олимпийский цикл) все его жизненные ресурсы направлены на одну цель ₋ достижение спортивного результата. Как правило, если речь идет о профессиональном спорте по смыслу закона «О физической культуре и спорте», все взаимодействие с внешним миром спортсмен осуществляет посредством своего окружения ₋ тренер, спортивный директор, агент и др. Исключать или говорить об отсутствии злоупотреблений в данной сфере, в том числе и в адаптивном спорте, будет нечестно. В рамках одной работы рассмотреть отдельные случаи злоупотреблений субъектами спорта своими правами по отношению к спортсменам, которые вступают в возникающие правоотношения де-юре от имени спортсмена, но, как правило, при помощи других лиц, и которые, по нашему мнению, являются слабой стороной в них, представляется чрезмерным.
Спортсмены-инвалиды, выступающие в паралимпийском и сурдлимпийском движении, вступают в договорные отношения со своими федерациями, центрами спортивной подготовки регионального или федерального уровня в зависимости от уровня спортсмена (областная сборная, сборная России), заключая различные соглашения, обязательства, антидопинговые декларации, то есть значительный объем юридически значимых соглашений, регулирующих их права, обязанности, финансовые и иные условия.
В качестве примера можно привести договоры о спортивной стипендии, предметом которых являются выплаты за высокие результаты (например, за медали Чемпионатов мира, Европы, Паралимпиад, Сурдлимпиад и др.), размер которых зависит от уровня достижений; спонсорские и рекламные соглашения, где могут быть в угоду международным организациям прописаны ограничения на использование национальной символики или логотипов Паралимпийского комитета, дозволения и запреты обсуждения отдельных тем, высказывание личного мнения, возможность личных спонсоров, но с согласия федерации.
По личному опыту, автором было подписано обязательство спортсмена/спортсмена-ведущего – члена Паралимпийской команды России к Паралимпийским играм в Токио 2021 года, изобилующее достаточно неоднозначными императивами, обязывающими признание членства в Паралимпийской команде России долженствованиями по типу возможности принимать участие в Паралимпийских играх, паралимпийских спортивных мероприятиях и иных мероприятиях в составе паралимпийской команды России, соблюдения кодекса ВАДА и ряд других предписаний, с указанием на то, что взятые обязательства имеют силу договора в соответствии с пунктом 2.4. Положения о Паралимпийской команде России[4].
Скорректировать, внести собственные предложения, просьбу разъяснить отдельные положения (неукоснительно выполнять требования Паралимпийского комитета России и Международного паралимпийского комитета, касающиеся участия в Паралимпийских играх и паралимпийских спортивных мероприятиях, в том числе во всех церемониях и мероприятиях – возникают ситуации, когда церемония открытия Игр проходит до глубокой ночи, а утром у спортсмена обязательная тренировка или даже старт; право собирать личную, биографическую, медицинскую и иную информацию – в каком объеме, место хранения информации, последствия отказа и т. д.; не критиковать действия Паралимпийского комитета России, Международного паралимпийского комитета и других спортивных организаций и ведомств – что именно будет являться критикой, контекст, место и т. д.; комментировать только достоверную информацию, не наносящую ущерба ценностям паралимпийского спорта – источники достоверной информации, перечень и т. д.) в рамках действующего гражданского законодательства у спортсмена просто не имеется возможности, тем более накануне Паралимпийских игр.
Поэтому и в данных отношениях необходимо разобраться с категорией «слабая сторона» сквозь призму сложившегося доктринального подхода.
Если используется оборот речи «слабый», то вряд ли может идти речь о некоем равенстве субъектов отношений. Если спортсменом заключен контракт, то гражданские (цивилистические) правоотношения, в отличие от публичных, основываются на принципе равенства его участников.
Строя рассуждения на базе данных отношений, можно заключить, что любое непросто формальное, а объективное неравенство участников, оборота требует особого подхода в правовом регулировании.
Характеризуя слабую сторону в правоотношении, следует учитывать правовой статус его участников. Особенно это касается случаев участия публичных образований, где законодатель вынужден вводить дополнительные ограничительные меры для предотвращения злоупотребления властными полномочиями. К примеру, в процессуальных отношениях публичного судопроизводства бремя доказывания отсутствия виновности возлагается на этот самый орган или должностное лицо (п. 2 ст. 62 Кодекса административного судопроизводства РФ).
В законодательстве присутствует корректировка, когда необходимо поддержать экономически слабого субъекта: специальные меры поддержки, включающие различные формы государственного вмешательства, например, льготное кредитование, субсидии, дотации, ценовое регулирование.
Важно отметить, что термин «слабая сторона» представляет собой исключительно теоретическое построение, которое пока не получило официального отражения в законодательстве, но ряд ученых обращали внимание на анализ данной теоретической конструкции.
Причина заключается в том, что степень уязвимости участников обязательства существенно варьируется в зависимости от особенностей конкретного отношения и характера полномочий каждой из сторон.
В гражданских правоотношениях анализируемое понятие глубоко исследовано Е. В. Вавилиным. Отмечается, что в научной доктрине гражданского права существует дискуссия относительно определения слабой стороны в обязательственных правоотношениях. Анализ подходов позволил выделить три основные концепции, различающиеся по критериям идентификации неравного положения участников гражданского оборота.
Первый подход, условно именуемый номинативным, основывается на буквальном толковании терминологии. Согласно данной позиции, слабой стороной признается должник, так как именно на него возложена обязанность совершения активных действий либо воздержания от таковых в пользу кредитора. В его правовом статусе изначально заложен комплекс рисков, связанный с потенциальной невозможностью надлежащего исполнения обязательства, а также имущественной ответственности за нарушение принятых на себя обязательств, последствиями которой становятся ухудшение имущественного положения, снижение деловой репутации и ограничение конкурентных возможностей в гражданском обороте.
Второй подход, характеризуемый как формально-нормативный, исходит из системного анализа гражданского законодательства. В данной парадигме слабой стороной рассматривается кредитор, поскольку именно он обладает субъективным правом требования и нуждается в особых механизмах защиты. Законодатель предоставляет кредитору специальные правомочия, направленные на обеспечение реализации его прав, что подтверждается существующими правовыми конструкциями защиты интересов управомоченной стороны.
Третий подход, определяемый как договорный, акцентирует внимание на экономическом и ресурсном неравенстве контрагентов. Слабой признается сторона, обладающая меньшими материальными, организационными, информационными или иными значимыми возможностями по сравнению со своим контрагентом. Данная концепция предполагает необходимость специальных правовых механизмов, направленных на выравнивание положения сторон. К числу таких механизмов относятся: создание облегчённых правил для вступления в договорные отношения и внесения изменений в них, расширение прав менее защищённой стороны, повышение степени ответственности для доминирующего в экономическом смысле субъекта, а также снижение степени риска и негативных последствий для более уязвимого контрагента.
Также, по мнению автора, особого внимания заслуживает проблема реализации субъективных прав при отсутствии достаточных возможностей для их осуществления. В подобных случаях требуется дополнительная правовая конкретизация, которая может обеспечиваться как законодательными нормами, так и правоприменительной практикой. Российская правовая система содержит ряд инструментов, позволяющих учитывать фактическое неравенство сторон (аналогия закона и права, судебное толкование), однако отсутствие универсального нормативного закрепления принципа дифференцированного подхода к участникам с неравными возможностями представляет собой пробел в правовом регулировании. Также и судебная практика, в частности позиция Конституционного Суда РФ, подтверждает обоснованность выделения слабой стороны в имущественных отношениях (например, в случае с миноритарными акционерами). Однако для последовательной защиты экономически менее обеспеченных участников гражданского оборота требуется дальнейшее развитие правовых институтов, направленных на компенсацию объективного дисбаланса возможностей контрагентов [2, с. 41–52].
О. В. Сергеева также считает, что, несмотря на отсутствие прямого законодательного закрепления принципа защиты слабой стороны, идея дополнительных гарантий экономически уязвимого контрагента находит выражение в положениях договорного права, специализированных нормативных актах и решениях судов. Однако существующая нормативная база, включая акты высших судебных органов, не обеспечивает в полной мере охрану интересов менее защищённой стороны договора. В качестве одного из путей оптимизации правового регулирования предлагается унификация судебной практики по оценке условий соглашений, поскольку именно их формулировки зачастую создают предпосылки для злоупотреблений [12, с. 3].
С. А. Синицин посвятил вопросу защиты слабой стороны в договорных отношениях несколько исследований. Автор верно подмечает, что надлежащее нормативное закрепление гарантий защиты экономически и социально уязвимой стороны правоотношений способствует ликвидации пробелов правового регулирования и минимизации случаев недобросовестного поведения в договорной сфере. Согласимся, что установление факта неравного положения сторон требует проведения комплексного анализа их правового статуса применительно к конкретному обязательству, включая исследование потенциальных возможностей одной из сторон оказывать определяющее влияние на условия договора или принуждать к принятию невыгодных условий [13, с. 14].
Внушительный объем работы по исследованиям аспектов формирования доктрины защиты слабой стороны в корреляции с международными границами правовых систем провела А. В. Кузьмина. Идея обязательной защиты слабой стороны, по мнению автора, приобретает все большее значение в современном договорном праве, что отражается в международных и европейских унифицированных актах, таких как Принципы международных коммерческих договоров УНИДРУА (PICC), Принципы европейского договорного права (PECL) и Модельные правила европейского частного права (DCFR). Эти правовые документы неоднократно анализировались в трудах российских и зарубежных исследователей, что свидетельствует об их значимости для развития договорных отношений. Тенденция получила отражение не только в российском законодательстве, но и в правовых системах ведущих европейских государств. Особенно показателен в этом отношении опыт Германии, Франции и Великобритании, где принцип защиты слабой стороны нашел свое воплощение в различных отраслях права: обязательственное право, законодательство о правах потребителей претерпели существенные изменения, направленные на устранение дисбаланса между контрагентами. В ответ на проблему навязывания обременительных условий судебная практика и теоретические исследования выработали специальные правовые конструкции. Например, в США и Великобритании акцент делается на предотвращение «неравенства переговорных возможностей» и заключение «процедурно нечестных договоров», тогда как во Франции, Квебеке и Германии особое внимание уделяется договорам присоединения и общим условиям сделок. Историко-правовой анализ позволил утверждать, что доктрина защиты слабой стороны берет начало в работе Реймона Салейля (1901 г.), посвященной исследованию волеизъявления в гражданском праве. Несмотря на различия в научных подходах, эта концепция постепенно трансформировала основы договорного права, повлияв на законодательные реформы в различных юрисдикциях. В результате российский законодатель, формируя механизмы защиты от навязывания несправедливых условий, заимствовал элементы как романо-германской, так и англо-американской правовых систем. Однако до настоящего времени ни в доктрине, ни в судебной практике не выработано единого понимания таких ключевых категорий, как «неравенство переговорных возможностей», «слабая сторона» и «сильная сторона». Несмотря на прогресс в законодательстве и судебных толкованиях, механизм защиты остается несовершенным из-за нечеткости используемых терминов. Например, определения «договор присоединения», «дисбаланс прав и обязанностей» или «стандартные условия» остаются чрезмерно абстрактными, что затрудняет их применение. Судебная практика также не предлагает однозначных критериев для идентификации переговорного неравенства. В США суды учитывают экономический статус, профессиональный уровень и иные факторы, влияющие на баланс сил между сторонами. В некоторых правопорядках существенное неравенство само по себе служит основанием для признания процедурной недобросовестности. В российской практике суды анализируют фактические обстоятельства заключения договора, включая профессиональную компетентность сторон, однако единообразный подход к оценке переговорных возможностей пока не сформирован. В этой связи, несмотря на активное развитие доктрины и законодательства, проблема защиты слабой стороны требует дальнейшей теоретической и практической проработки для устранения существующих противоречий [5, с. 698–727].
В. П. Васькевич также исследовал понятие «слабая сторона» в договорных отношениях спортсменов, признав, что исключить применение к данным субъектам анализируемой категории нельзя. Так, автором совершенно обоснованно указывается на то, что договоры, заключаемые спортсменами с клубами на основании типовых форм, разработанных спортивными федерациями, не могут быть однозначно отнесены к категории договоров присоединения. Это обусловлено тем, что спортсмен, несмотря на использование стандартизированного договора, сохраняет возможность согласования отдельных условий, таких как размер вознаграждения или режим, а также условия тренировочных мероприятий. Однако данное обстоятельство не исключает применения последствий, предусмотренных п. 2 ст. 428 ГК РФ, поскольку переговорные позиции сторон изначально неравны, а спортсмен объективно ограничен в возможности существенного изменения условий договора. В контексте профессионального спорта заслуживает внимания вопрос о признании спортсмена «слабой стороной» договорных отношений. Несмотря на то, что спортсмен не подпадает под определение «потребителя» в традиционном гражданско-правовом смысле, его зависимое положение в переговорном процессе позволяет рассматривать его как экономически и юридически менее защищённую сторону. Это связано с тем, что спортсмен, как правило, вынужден принимать условия, предложенные клубом или федерацией, без реальной возможности их существенного изменения [3, с. 43].
О неравенстве спортсмена в переговорных позициях можно рассуждать как с философских, так и идейных позиций, апеллируя высокопарными тезисами о важности миссии спортсмена для государства и общества. Однако со всей ответственностью можно сказать, что спортивный мир в области спорта высоких достижений довольно жесток и напоминает более режимный уклад существования, в котором центральной фигурой является спортивная федерация и (или) тренерский штаб, в зависимости от вида спорта, его истории и главных интересантов в его развитии. В структуре же адаптивного спорта, как было отмечено, говорить о возможности согласования отдельных условий номенклатурных соглашений вряд ли возможно.
Отдельные спортсмены и даже тренеры, в некоторых видах спорта уровня мировых лидеров – звезд, как принято говорить, имеют возможность высказать личное мнение по поводу несогласия, например, с тренировочным процессом, нагрузками, окружающей действительностью, личным взглядом на принимаемые в команде решения, без административных последствий – исключение из сборной команды под надуманным предлогом, лишение бонусов, расторжение контракта или трудового договора с центром спортивной подготовки (основания в последних соглашениях, как правило, всегда находятся). И тем более совсем немногие спортсмены решаются при наступлении неблагоприятных ситуаций отстаивать свои права как с помощью переговоров, так и обращения в органы судебной власти в связи с опасениями профессиональной изоляции – риском потерять возможность заниматься делом всей своей жизни как для самого спортсмена, так и для его тренера.
Сложившаяся в современном спортивном праве ситуация вызывает серьезные опасения относительно реальных возможностей защиты прав спортсменов, особенно наиболее уязвимых категорий – спортсменов адаптивного спорта. Все спорные решения в отдельно взятом виде спорта принимаются соответствующими федерациями, в тандеме с Паралимпийским комитетом, что создает ситуацию монополизации управленческих функций в паралимпийском спорте.
Профессиональные спортсмены, представляющие богатые федерации и имеющие доступ к услугам квалифицированных юристов и спортивных агентов, зачастую оказываются не в состоянии эффективно отстаивать свои интересы в спорах с клубами и спортивными организациями, в том числе международными. В данном контексте особую тревогу вызывает положение спортсменов с инвалидностью, которые в силу объективных обстоятельств сталкиваются с еще более значительными препятствиями при попытках защитить свои права.
Если быть объективным, то в целом существующая система разрешения спортивных споров, включая деятельность уже знаменитого на весь мир в связи с событиями последних лет, Спортивного арбитражного суда в Лозанне, несмотря на декларируемые принципы справедливости и беспристрастности, фактически сохраняет существенный перекос в пользу экономически сильных участников спортивных отношений. Особенно остро эта проблема проявляется в случаях, когда речь идет о спортсменах с ограниченными финансовыми возможностями, не имеющих доступа к качественной юридической помощи. При этом следует учитывать, что для спортсменов с инвалидностью дополнительные сложности создают не только финансовые ограничения, но и специфические особенности существующего административного устройства адаптивного спорта внутри страны.
Сложившаяся ситуация требует переосмысления традиционных подходов к защите прав спортсменов с учетом принципа дифференцированного регулирования. В частности, представляется необходимой разработка специальных механизмов, которые бы учитывали реальное неравенство переговорных позиций и обеспечивали действенные гарантии защиты интересов наиболее уязвимых категорий участников спортивных отношений.
В этой связи не остается сомнений о возможном и даже необходимом распространении на спортсменов, тем более спортсменов адаптивного спорта, концепции «слабой стороны», что позволило бы создать дополнительные правовые гарантии для тех, кто в силу объективных причин находится в заведомо невыгодном положении как при заключении договоров, их исполнении, так и при разрешении спортивных споров.
В действующем законодательстве проблема защиты экономически уязвимой стороны в тех же гражданских отношениях решается отчасти. Действительно для некоторых договоров и обязательств устанавливаются специальные нормы, но целостного регулирования этого вопроса до сих пор нет. Требуется создание единой правовой основы, которая позволила бы заранее, на стадии формирования правоотношения, выравнивать возможности контрагентов с учетом принципов справедливости и разумности.
Подобный подход особенно важен для отношений в области спорта, а также в сфере гражданского оборота в целом, для которых традиционные механизмы защиты могут оказаться недостаточно эффективными.
