Отечественная правовая система изобилует законодательным закреплением различных оценочных понятий, что, однако, при соблюдении должной степени критериев правовой определенности, не допускающей произвольного применения, вполне себе является конституционно допустимым[1] и не входит в противоречие с конституционными требованиями принципов законности и равенства[2]. Одним из таких многогранных и межотраслевых оценочных понятий является злоупотребление [субъективными правами].
Злоупотребление, являясь, по сути, категорией более из сферы морали и бытия, нежели из сферы юридической, тем не менее, на практике неразрывно существует и в нормоположениях, в том числе в основополагающих. Так Конституция Российской Федерации содержит общий, базовый запрет на злоупотребление субъективными правами в любых сферах общественной жизни[3], который действует безотносительно наличия либо отсутствия его конкретизации в профильном законодательстве (хотя встречается несколько десятков только федеральных законов, оперирующих данным понятием). Кроме того, при толковании многих иных статей глав 1 и 2 Основного закона также выводится запрет на злоупотребление[4], в том числе через относительно новую конституционную доктрину доверия государству [8]. С учетом данного посыла в какой-то мере сама законодательная система с лежащим в её основе Основным законом выступает многоаспектным ограничителем, имеющим среди прочего целью препятствовать злоупотреблению правом как таковому во всех доступных сферах.
О недопустимости злоупотреблений (в том числе через раскрытие принципа добросовестности [1]) в различных сферах достаточно много исследований [2; 3; 5; 11; 12], не будем отдельно заострять на них внимание. Вместе с тем отдельно акцентируем внимание на те грани противодействия злоупотреблению правом как явлению, которые содержатся в правовых позициях Конституционного Суда Российской Федерации, как институте, также имеющим по сути своей межотраслевую правовую природу.
С учетом этого, помимо собственно предметных граней и аспектов разъяснения такого явления как злоупотребление правом применительно к конкретным ситуациям, интересно также выявить методы (схемы), с использованием которых исследуемое понятие наполняется (конкретизируется) новым, не прописанным ранее нормативным содержанием. На примере оперирования данным понятием не только предметно исследуем его конкретизацию, но и предпримем попытку на частном примере разобрать общие подходы как таковые к определению, которые будут справедливыми и для иных оценочных понятий.
Всего за время своего существования названный Суд выразил более 200 правовых позиций, в которых как-либо раскрывалась правовая природа такого оценочного по сути [9] понятия как «злоупотребление», что позволяет в ряде случаев лучшее понять его правовую природу. В свою очередь, это приводит к более понятному алгоритму действий после выявления данного феномена как нормотворцу, который получает дополнительные опоры в виде суждений о конституционной допустимости регулирования, так и правоприменителю, который находит обязательные к применению[5] разъяснения конкретных ситуаций, связанных со злоупотреблением. По понятным причинам, речь не идет об исчерпывающем исследовании в формате научной статьи всех правовых позиций, посвящённых названному явлению, однако на наиболее знаковых и (или) интересных есть смысл остановится.
В качестве цели не ставится и детальное изучение конкретных обстоятельств, при которых та или иная правовая позиция была изложена, а также её последующее влияние на нормативно-правовое регулирование и правоприменительную практику – данные вопросы требуют предметного исследования и заслуживают отдельной научной статьи по каждому случаю и нескольких десятков (с учетом ситуаций по соответствующим ссылкам на правоприменительную практику конституционного судопроизводства) приведённых примеров. Цель статьи – показать механизм использования (его часть) конкретного оценочного понятия через правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации. С учетом этого правовое окружение понятия приводится в ограниченном, исключительно необходимом объеме.
Некоторые правовые позиции носят общий, ориентирующий характер, имеющий целью скорее помочь при законодательном регулировании правоотношений, чем нежели при разрешении конкретного дела, однако Суд выражал и достаточно много частных, более предметных правовых позиций, скорее призванных помочь правоприменителю. С учетом специфики деятельности и компетенции Конституционного Суда Российской Федерации, правовая природа злоупотребления как явления раскрывается в его правовых позициях как в целом, так и применительно к отдельным отраслям (группам отраслей) права.
На законодательном же уровне в различных сферах регулирования конституционный запрет на злоупотребления конкретизируется по-разному [6; 7], в необходимых случаях его грани как раз и дополняются правовыми позициями Конституционного Суда Российской Федерации.
В частности, есть примеры конкретизации статуса лиц, замещающих публичные должности. Так, применительно к гарантиям осуществления депутатом, членом выборного органа местного самоуправления, своих полномочий, Конституционный Суд Российской Федерации указал, что они не распространяются на случаи злоупотребления им своим статусом, имея ввиду в том числе конкретный пример – публичное распространение заведомо ложной информации[6]. Приведённая позиция опосредованно признала конституционную допустимость привлечения таких лиц к соответствующим видам публично-правовой ответственности, подтвердив и конкретизировав названный выше конституционный запрет. В частности, из названной правовой позиции возможно сделать вывод о том, что сообщение депутатом на заседании выборного органа заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил Российской Федерации образует соответствующий состав[7] преступления [10].
Ещё пример, связанный собственно как со статусом лица, так и с режимом охраняемой законом тайны: с опорой на конституционную обязанность по соблюдению всеми законов[8], Конституционный Суд Российской Федерации также указывал, что сведения, свидетельствующие о совершении правонарушений, имеющих уголовно противоправный характер, не могут быть защищены режимом адвокатской тайны (в частности о злоупотреблении правом на юридическую помощь)[9] – позиция частная, предельно конкретная и достаточно острая в том кругу случаев, в котором применима.
Здесь же пример, связанный уже со статусом судьи, чья неприкосновенность – не личная привилегия, а особый процедурный механизм привлечения к ответственности. Можно было бы поставить здесь точку, но далее идёт аргументация «от противного»: иное приводило бы к искажению конституционного смысла судейского иммунитета, а, кроме того, к нарушению прав потерпевших от преступлений и злоупотреблений властью.[10] Таким образом, тематика злоупотреблений используется хотя и в увязке с характеристикой статуса, однако в ключе, обосновывающем особые, дополнительные законодательные механизмы, призванные препятствовать указанному явлению. Аналогичные правовые позиции, но уже относящиеся к статусу (неприкосновенности) парламентария, и недопустимости восприятия этого в качестве личной привилегии по тем же, названным выше, причинам также имели место быть[11].
Продолжая исследование градации граней понятия «злоупотребление» в правовых позициях Конституционного Суда Российской Федерации из публично-правовой тематики хочется отметить налоговое право, в частности, интересную конструкцию правовой позиции в этой сфере: хотя в налоговых правоотношениях и не исключается принцип диспозитивности, выражающийся среди прочего в свободном выборе налогоплательщиком метода учетной политики (применения налоговых льгот или отказа от них, применения специальных налоговых режимов и т. п.), злоупотреблять подобным выбором налогоплательщик права не имеет (то есть возможность неправомерного сокращения налоговых поступлений в бюджет названный принцип не предусматривает)[12]. В данном случае имеет место быть ссылка на «водораздел». Грань между нормативно дозволенным и недозволенным через определение в каждом конкретном случае наличия, либо отсутствия злоупотребления.
Интересным также представляются правовые позиции, связанные с явлением злоупотребления, построенные по принципу «от обратного»: пока злоупотребление не выявлено, негативных последствий наступать не должно, с учетом того, что сами по себе исследуемые действия злоупотреблением не являются. Так, к примеру, прекращение действия налоговой льготы не может быть расценено в качестве пропорциональной меры защиты конституционно-значимых ценностей, если обусловлено оно только использованием в правомерной деятельности отдельно взятых законных средств[13] (процедур, правил, форм, например, таких как реорганизация, ликвидация, сделки между взаимозависимыми лицами).
Продолжая ту же схему, но более явно: в правовых позициях встречались и просто констатации того, что злоупотреблением не является. Пример показательный, правда, по гражданско-правовой тематике: уменьшение размера неустойки на основании статьи 333 ГК Российской Федерации не связывается с наличием злоупотребления со стороны кредитора, равно как и само по себе разделение требований о взыскании неустойки на два или более иска в связи с продолжением неисполнения обязательства[14].
По итогам исследования норм уголовно-процессуального права[15] (хотя термин «злоупотребление правом» нормативно там не закреплен [4]), Суд выразил общую правовую позицию об обоснованности установления процедурных правил, которые исключают возможность злоупотребления процессуальными правами, в том числе – об ограничении предмета судебного разбирательства[16], и превращения кассационной процедуры в ординарную судебную инстанцию.[17] Среди прочего и через подобный механизм аспекта борьбы со злоупотреблениями данная позиция служит ещё одной характеристикой квалификации института кассационной инстанции в качестве дополнительного способа судебной защиты.[18]
Вообще вопросы об установлении «заградительного» нормативного регулирования – введение особых процедур или дополнительных механизмов с целью противодействия злоупотреблением – относительно часто поднимались в правовых позициях Конституционного Суда Российской Федерации, и не только в связи с конкретизацией статуса специальных субъектов. Иногда в форме простой констатации того, что существующий порядок злоупотреблений не допускает[19] (соответственно, являясь конституционно-допустимым), либо существующее регулирование направлено в том числе на противодействие возможным злоупотреблениям (к слову о характеристике такого вида уголовного наказания, как лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью)[20].
Подобная схема, нашедшая выражение в соответствующих правовых позициях, распространяется существенно шире вопросов уголовного права и процесса. В качестве конституционно допустимого подобное (установление дополнительных механизмов, требований, условий) было классифицировано в сфере реализации права на получение другого благоустроенного жилого помещения взамен признанного непригодным для проживания (речь шла о допустимости доплаты при фактической разнице в стоимости помещений),[21] при оценке допустимости установления дополнительных требований[22] к налогоплательщику, уставным (складочным) капиталом (фондом) которого прямо или косвенно владеет иностранная организация[23].
Завершая примеры уголовно-правовой тематики, хочется отметить и примеры частных правовых позиций, связанных с уголовным законом: злоупотребление со стороны частного обвинителя правом на обращение в суд не предполагает устранение государства от компенсации вреда, связанного с уголовным преследованием этого лица, путем переложения на частного обвинителя своей ответственности за неправомерное вынесение судом обвинительного приговора[24]. В аспекте сущности понятия злоупотребления она интересна тем, что часть негативных последствий с лица, осуществившего это самое злоупотребление, она перекладывает и на публичное образование (государство в лице судьи), по сути введённое в заблуждение злонамеренными действиями конкретного лица (хотя оно и должно было вовремя распознать подобные действия для целей осуществления правосудия). В развитие этой позиции увязка с исключительной прерогативой суда (судьи) в возложении уголовной ответственности и назначении наказания, что во всяком случае порождает обязанность государства возместить причинённый отправлением правосудия вред, безотносительно обстоятельств его причинения (заблуждение ли или злоупотребление самого суда, либо следствие общей незаконности уголовного преследования)[25]. Здесь же, дополняя картину, хочется упомянуть и о принципиальной допустимости использования гражданско-правового механизма защиты прав добросовестных участников уголовного процесса от злоупотреблений своим правом со стороны частного обвинителя[26] – подобное также можно рассмотреть в качестве правовой позиции, хотя она и весьма сложно выявляется и отграничивается от классического толкования закона.
В рамках гражданско-правовых отношений, в частности, раскрывая конституционный запрет на злоупотребление правом, Суд отмечал, что конкретизированный в статье 10 Гражданского кодекса Российской Федерации соответствующий запрет не может рассматриваться как нарушающий какие-либо конституционные права и свободы[27] – достаточно давняя и многократно используемая общая правовая позиция.
Вместе с тем из последнего времени представляет интерес грань злоупотребления, связанного с проблемой различного в понимания выбытия имущества из владения потерпевшего в результате обмана в уголовном праве, с одной стороны, и для целей истребование имущества от добросовестного приобретателя[28], с другой. Конституционный Суд Российской Федерации выразил предельно конкретную, частную правовую позицию, разграничив гражданско-правовой и уголовно-правовые аспекты, отметив, что возврат имущества собственнику напрямую зависит от того, по своей ли воле (либо под влиянием обмана/заблуждения) была передана спорная вещь, а сами нормы Гражданского кодекса не могут способствовать легализации похищенного имущества,[29] чем по сути подтвердил сложившуюся уже правоприменительную практику:[30] если продавец добровольно передал вещь посреднику-мошеннику и цель этого действия не достигнута из-за злоупотребления последнего, то в приоритете сохранение имущества за конечным покупателем при условии его добросовестности. По сути данной частноправовой позицией выявляется ещё одна грань исследуемого явления.
Приведенные исследования отнюдь не являются исчерпывающими, однако даже изложенный срез позволяет выявить несколько механизмов конкретизации такого оценочного понятия как злоупотребление посредством правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации: а) конкретизация статуса через понятие злоупотребление; б) установление жёсткой границы дозволенного через отграничение действий, образующих злоупотребление; в) обоснование допустимости заградительных законодательных механизмов в рамках (среди прочего) борьбы со злоупотреблениями; г) перекладывание части негативных последствий (в виде соответствующей компенсации потерпевшему) на публичные образования, вовремя не распознавшие злоупотребление правом со стороны заявителя (по сути – разграничение ответственности); д) отраслевые разграничения правоотношений и разрешение конкретных вопросов квалификации через использование данного понятия.
Среди прочего подобные исследования, помимо иллюстрации не столь явного собственно влияния правовых позиций Конституционного Суда Российской Федерации на развитие исследуемого понятия, лишний раз как акцентирует значимость названных правовых позиций, так и обостряет вопрос о необходимости грамотной классификации данного института с тем, чтобы облегчить работу с ним как правоприменителю, так и законотворцу. Однако эти вопросы заслуживают отдельного исследования.
