Современная уголовно-правовая доктрина рассматривает угрозу убийством или причинением тяжкого вреда здоровью как посягательство на психическую неприкосновенность личности. Примечательно, что данные деяния в российском уголовном законодательстве долгое время не имели статуса самостоятельных составов преступлений, поскольку их опасность усматривалась преимущественно в связи с приготовлением к другим преступлениям либо в качестве способа совершения иных противоправных деяний. Их криминализация стала следствием осознания высокой степени общественной опасности самих угроз как средства психологического насилия.
Проведенный историко-правовой анализ позволяет констатировать, что в ходе становления российской государственности угрозы не подвергались криминализации ввиду отсутствия видимых последствий, сопоставимых с физическим или имущественным ущербом. Эволюция правового регулирования, наблюдаемая в древнерусских памятниках права, обусловила признание угрозы в качестве юридического факта, свидетельствующего о наличии преступного умысла. Данная трансформация была связана с легальным закреплением дифференциации насилия на физическое и психологическое.
Раннее упоминание об уголовно-наказуемых угрозах содержится в нормах Краткой редакции Русской Правды (1016 г.), где наряду с непосредственным причинением вреда закрепляется и противоправность его демонстрации. Ярким примером является установленная статьей 9 ответственность за обнажение меча без нанесения удара, что трактовалось как покушение на насилие («Оже ли кто вынезь мечь, а не тнеть, то тъи гривну положить»[1]). Вместе с тем законодательство данного периода не предусматривало систематизации угроз по видам, ограничиваясь их единичной фиксацией.
Последующее развитие отечественного законодательства характеризовалось сохранением подхода, отождествлявшего угрозу с обнаружением умысла, однако в его рамках начала формироваться дифференциация между угрозой как самостоятельным деянием и угрозой как способом совершения иного преступления. Оно прослеживается в Псковской судной грамоте 1397 года. Так, в ст. 1 устанавливались санкции за корыстно-насильственные деяния (разбой, нападение, грабеж), подразумевавшие угрозу убийством, однако последняя не выделялась в отдельный состав преступления («разбой, находъ, грабежъ 9 гривенъ, а княжая продажа 19 денегъ, да 4 деньги князю и посаднику»[2]).
Аналогичным образом Судебники 1497 и 1550 годов акцентировали внимание на разбое и грабеже, не предусматривая ответственности за угрозу как самостоятельное преступление.
По мере укрепления государственных институтов и социальной стратификации, уголовное право стало развиваться в направлении приоритетной защиты жизни и здоровья представителей правящего класса. Так, в Соборном уложении 1649 года впервые на законодательном уровне была криминализирована вербальная угроза убийством («смертным убивством»), в том числе в отношении частных лиц (ст. 133, 135), а демонстрация оружия квалифицировалась как покушение на убийство[i][3].
Правовое регулирование XVIII века, репрезентированное Воинским артикулом 1715 года[4] (положение 26), демонстрировало преемственность данной доктрины, приравнивая угрозу убийством военнослужащему к покушению на жизнь, что подтверждает отсутствие в этот период кардинальных изменений в квалификации данного деяния.
В XIX веке изменение общественно-политического курса, вызванное социальным развитием, привело к закреплению в уголовном праве принципа равной защиты личности независимо от сословной принадлежности. В соответствии со статьей 9 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года устная или письменная угроза совершить преступление, наряду с «похвальбой или предложением сделать зло», трактовалась как обнаружение умысла, даже при отсутствии реального совершения деяния. При этом обнаружение умысла признавалось первоначальной стадией преступления (ст. 8), а любые действия по реализации преступного замысла квалифицировались как покушение (ст. 11). Анализ указанных норм позволяет сделать следующие выводы. Словесные угрозы по Уложению 1845 года рассматривались как обнаружение умысла, тогда как угроза убийством, подкрепленная демонстрацией оружия или иных предметов, – как покушение на убийство. Подтверждение этому содержит статья 97, предусматривавшая наказание как за покушение, так и за обнаружение умысла. Специальная норма, устанавливающая ответственность за угрозу в адрес императора, закреплялась в статье 264. Кроме того, истоки современного состава преступления усматриваются в статье 2008, согласно которой замах или угроза с использованием кулака или иного орудия приравнивались к личному оскорблению[5].
Дискуссия о правовой природе угрозы убийством в российской уголовно-правовой доктрине XIX века демонстрировала полярность подходов к квалификации данного деяния. Противоположные позиции ведущих юристов того времени заложили основу для современного понимания угрозы как многогранного противоправного явления.
Выдающийся российский правовед А. В. Лохвицкий в своем фундаментальном труде «Курс русского уголовного права» (1871 г.) интерпретировал угрозу как «выражение одним лицом другому, на словах или письме, что над другим будет совершено преступление, например, убийство, побои, поджог, кража, насилие <…> в большей части случаев это только пустые слова, служащие средством устрашить и растревожить для известных целей угрожаемое лицо». Ученый акцентировал внимание на то, что угрозы направлены на причинение психического беспокойства, страданий. Данный взгляд, сформулированный в русле классической школы права, получил развитие в современной доктрине, где угроза признается самостоятельным общественно опасным деянием со сложной правовой природой, способным выполнять различные квалификационные функции – от способа совершения преступления до автономного состава [4, с. 594]. Согласно правовой концепции профессора Н. Д. Сергеевского, объектом преступного посягательства при угрозе также выступали психическое благополучие, происходило стеснение образа жизни под влиянием данных чувств [6, с. 75].
В противовес взглядам А. В. Лохвицкого, один из основоположников отечественного уголовного права Н. С. Таганцев в своем «Курсе русского уголовного права» (1874 г.) рассматривал угрозу исключительно в качестве одного из признаков преступного умысла. С его точки зрения, угроза была лишь вербальным выражением намерения, не имевшим значения самостоятельного деяния и получавшим юридическую оценку только в связи с приготовлением или покушением на другое преступление [7, с. 132–133].
По нашему мнению, подход А. В. Лохвицкого к пониманию концепции угрозы убийством или причинением тяжкого вреда здоровью через призму восприятия и отношения к данному действию лица, в адрес которого данная угроза направлена, является наиболее обоснованным и целесообразным. Сама по себе угроза, высказанная во время конфликта, без сомнения, оказывает значительное воздействие на эмоциональное состояние оппонента, вызывая страх, тревогу, психические страдания, то есть по своей сути причиняет моральный вред, независимо от того, последуют ли за указанными словами реальные действия, направленные на воплощение угрозы в жизнь.
Продолжая исследование исторической ретроспективы данного деяния, следует отметить, что уголовное уложение 1903 года стало важной вехой в эволюции правового регулирования угрозы как наказуемого деяния. В отличие от предшествующих актов, в данном документе был применен принципиально новый подход к законодательной технике: разрозненные определения были заменены унифицированной формулировкой «посредством насилия над личностью или наказуемой угрозы». Данная конструкция была последовательно инкорпорирована в систему составов преступлений против личности и общественной безопасности (п. 1 ч. 1 и ч. 2 ст. 80; ч. 2 ст. 82; ч. 2 ст. 83; ч. 2 ст. 84 и др.). Кроме того, в тексте ст. 510 впервые представлена классификация угроз, что обусловлено потребностью в упорядоченном правовом регулировании связанных с ними общественных отношений. Данная классификация содержала следующие виды угроз: умышленная угроза лишить жизни или свободы лицо или члена его семьи; угроза учинить насильственное посягательство на личность; угроза произвести поджог, взрыв или потопление имущества.
И. Я. Фойницкий, анализируя правовые основы эпохи, в своем фундаментальном труде указывал, что законодательство исходило из системы запрета насилия, строго отделяя физическое воздействие от психического, например, угроз, которые ученый относил к категории преступлений против свободы. Их противоправность устанавливалась вне зависимости от результата. Однако в случаях, когда угроза или насилие выступали в качестве средства для совершения другого деяния, они утрачивали самостоятельный характер, поглощаясь его составом, как это происходит при квалификации разбоя или грабежа [8, с. 84–92].
Известный теоретик уголовного права С. В. Познышев также определял угрозу в качестве способа посягательства на свободу личности. Вместе с тем, ученый исключал ее из числа преступлений в случае отсутствии физического насилия над личностью или опасного для общества повреждения имущества, поясняя, что угроза может считаться наказуемой только в силу внушаемой ей серьезной тревоги. С. В. Познышев считал, что государство должно экономить свою карательную функцию, а потому не может карать все угрозы [5, с. 135–136].
На наш взгляд в современной уголовно-правовой доктрине нашли отражение обе научные школы. Данный вывод следует из того, что в настоящее время состав указанного преступления является формальным, то есть преступление считается оконченным с момента самого выражения и (или) демонстрации угрозы, вне зависимости от того, была ли она впоследствии реализована. Тем не менее, сотрудниками правоохранительных органов, судом при установлении наличия либо отсутствия признаков состава преступления особое внимание уделяется тому, насколько реально потерпевший воспринимал угрозу, опасался ли ее осуществления, в обязательном порядке выясняются причины указанных опасений (причинение физического насилия в прошлом, эмоциональная неуравновешенность, физическое превосходство и др.). Кроме того, важное значение имеют действия угрожающего лица, совершаемые при высказывании угроз (использование ножа, топора либо иного предмета для устрашения и др.) Таким образом, в развитие доктринального положения С. В. Познышева, уголовная наказуемость угроз убийством или причинением тяжкого вреда здоровью в современном российском праве распространяется не на все случаи, а лишь на те, которые обладают признаком реальности и конкретизации. В правоприменительной практике в предмет доказывания включается установление реальности угрозы, что исключает ответственность за неконкретные и невоспринимаемые всерьез высказывания.
Рассматривая генезис данного преступления, важно подчеркнуть, что коренная трансформация общественно-политического устройства России в 1917 году обусловила необходимость формирования новой правовой системы, адекватной идеологическим установкам советского государства. Эволюция уголовного права в данный период происходила в русле принципиально иной парадигмы уголовной политики. Советское уголовное законодательство свои нормативные установления связывало с коммунистической политико-классовой идеологией, при этом постсоветское уголовное законодательство исходит из совершенно иной идеологии и иных принципов [1, с. 240]. Как справедливо отметил О. И. Чистяков, законодательству периода 1917–1991 года был присущ безусловный приоритет государства над интересами личности [9, с. 48].
Первое упоминание о криминализации угрозы в советском законодательстве содержится в УК РСФСР 1922 года. Примечательно, что законодатель в значительной степени сохранил преемственность с дореволюционным подходом, включив понятие угрозы в конструкцию «психического насилия (воздействия)», которое преимущественно рассматривалось как способ совершения иного преступления. Данная концепция получила закрепление в ряде норм: так, ст. 169 отдельно квалифицировала изнасилование, совершенное с применением физического или психического насилия; ст. 170 – принуждение к проституции посредством аналогичного воздействия. Наиболее показательной представляется формулировка ст. 184 о разбое, определявшая его как нападение, соединенное с насилием, грозящим смертью или увечьем, где под насилием понималось как физическое, так и психическое. Кроме того, ст. 214 устанавливала ответственность за мародерство, совершенное с угрозой применения оружия[6].
При разработке УК РСФСР 1926 года состав угрозы в отношении частных лиц исключался, однако устанавливалась уголовная ответственность за угрозы в адрес представителей власти и общественных активистов, о чем свидетельствует статья 73.1, криминализировавшая угрозу убийством, уничтожением имущества или применением насилия в отношении указанных категорий лиц с целью воспрепятствования их служебной или общественной деятельности. Уголовный кодекс 1926 года, следуя традициям дореволюционной правовой доктрины, сохранил квалификацию угрозы в качестве способа совершения иных преступлений, как это демонстрирует формулировка статьи 153 о половых преступлениях, совершенных с применением угроз или запугивания[7].
М. Д. Шаргородский в своей интерпретации норм уголовного закона данного периода подчеркивал, что угроза убийством посягает на охраняемые законом блага – общественную безопасность и спокойствие индивида, что обусловливает ее серьезный характер и значительную общественную опасность [10, с. 252].
Уголовно-правовая политика раннего советского периода в отношении угроз характеризовалась двойственностью: с одной стороны, наблюдалась явная приоритезация защиты государственных интересов и представителей власти, а с другой – сохранялась преемственность с дореволюционной доктриной, рассматривавшей угрозу преимущественно как вспомогательный элемент составов иных преступлений, что свидетельствует об избирательном и идеологически обусловленном подходе законодателя к криминализации данного деяния.
Принятие Уголовного кодекса РСФСР 1960 года ознаменовало собой прогресс в области криминализации психического насилия, выразившийся во введении специального состава за угрозу убийством, причинением тяжких телесных повреждений или уничтожением имущества (ст. 207). Однако включение данной нормы в главу о преступлениях против общественной безопасности, а не против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности, формально подчеркивавшее переход к новой доктринальной модели, признававшей повышенную общественную опасность самого факта психологического воздействия, одновременно указывало на приоритет общественных интересов над личными. Параллельно угроза сохраняла значение способа совершения иных деяний, будучи интегрированной в конструкции составов, таких как изнасилование (ст. 117), разбой (ст. 146) и вымогательство (ст. 148).
Значительный вклад в теоретическое осмысление феномена угрозы внес Г. К. Костров, определявший ее как целенаправленное устрашающее воздействие, основанное на демонстрации реальности причинения вреда и оказывающее принудительное влияние на волю потерпевшего. Ключевым критерием в данной концепции выступало субъективное восприятие угрозы самим потерпевшим, что смещало акцент на психологический аспект деяния [2, с. 9].
Смена государственно-правовой парадигмы, обусловленная событиями 1991 года, повлекла формирование обновленной уголовно-правовой системы, закрепленной в Уголовном кодексе РФ 1996 года[8]. Законодатель, сохранив преемственность, не только воспринял предыдущие достижения, но и систематизировал ответственность за угрозы, закрепив в ст. 119 УК РФ запрет на угрозу убийством или причинением тяжкого вреда здоровью. Дальнейшая дифференциация ответственности была достигнута путем введения квалифицирующих признаков в ч. 2 ст. 119, связанных с совершением деяния по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти или вражды.
Статистический анализ показывает, что, несмотря на меньшую формальную общественную опасность, основную массу регистрируемых преступлений составляют угрозы без отягчающих обстоятельств (ч. 1 ст. 119 УК РФ). Деструктивное воздействие таких угроз особенно велико в условиях ограниченного социального пространства, например, в рамках семейно-бытовых отношений, где психологическое давление приобретает систематический и интенсивный характер.
Таким образом, криминализация угроз убийством или причинением тяжкого вреда здоровью в истории российского права детерминировалась комплексом факторов, включая социально-правовой статус личности, доминирующие векторы правовой политики, уровень развития законодательной техники и степень криминологической обоснованности уголовно-правовых запретов [3, с. 13]. Становление данного уголовно-правового запрета демонстрирует последовательный переход от ее восприятия как второстепенного элемента иных составов к признанию самостоятельным преступлением против личности.
Древнерусское право, начиная с Краткой редакции Русской Правды, признавало угрозу исключительно как форму обнаружения умысла или покушения на насилие, что задало вектор развития на несколько столетий вперед. Вплоть до XIX века угроза систематически отождествлялась с приготовлением к преступлению или способом совершения другого противоправного деяния. Даже в Соборном уложении 1649 года и Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года, где впервые криминализировалась вербальная угроза, она не приобрела статуса полноценного состава, а ее квалификация оставалась связанной с демонстрацией оружия или покушением на жизнь. Существенным препятствием для выделения угрозы в самостоятельный состав стала доминирующая в доктрине XIX века позиция ведущих юристов, рассматривавших ее лишь как признак умысла. Кардинальный перелом произошел лишь в советский период, а именно с принятием УК РСФСР 1960 года, где угроза впервые была криминализирована как самостоятельное преступление против общественной безопасности. Современный этап завершил этот процесс, утвердив психическую неприкосновенность личности в качестве самостоятельного объекта уголовно-правовой охраны с принятием Уголовного кодекса РФ 1996 года, включив в него ст. 119. Историческая ретроспектива отражает прогрессирующую гуманизацию права, выражающуюся в признании психической неприкосновенности личности в качестве полноценного объекта уголовно-правовой охраны, а также в стремлении реализовать превентивную функцию уголовного закона путем нейтрализации общественно опасного поведения на ранних стадиях его реализации.
